Читать книгу Охота на кондора. Правосудие. Три ворона… - Коллективный сборник - Страница 7

1

Его называли «горбуном», и он был посмешищем для всей фермы. Маленький, хилый, с землистым цветом лица, с кротким и умоляющим взглядом, он всегда казался испуганным, и когда на него смотрели, он так весь сжимался, что его тонкие и печальные ручки вытягивались вперед с горьким протестом. Все смеялись над ним, и когда видели, как он шел, гоня лошадей на водопой, наиболее злые передразнивали его боязливую походку, выгибали спину и делали смешные и нелепые движения. Мальчик старался не смотреть на них, но каждая из этих шуток пронизывала его душу, и он чувствовал себя одиноким, еще более одиноким среди такой несправедливости. Разве он виноват, что он такой? Разве он не работал наравне с остальными? Разве не он вставал раньше всех и был всегда на месте в нужных случаях? Почему же тогда эта вечная враждебность?

Его детский ум не способен был проникать глубже. Он не знал о людской жестокости, и только его инстинкт подсказывал ему, что его проклятый горб был источником всех его унижений. Когда наступал день, была ли погода хорошей или плохой, он должен был быть готовым к выходу в поле. Зимою пронизывающий предрассветный холод пробирал его до костей, а в еще не рассеявшемся мраке он одиноко шел в загон, неся в руках недоуздок, и особенно остро чувствовал себя покинутым всеми. Иногда спускалась с неба туча, словно для того, чтобы сделать еще более тяжелой его работу, и в одной рваной холщовой блузе, покрытой легким инеем, он начинал обегать обширное пастбище, покрытое лесами и болотами, чтобы собрать животных. И когда солнце показывалось над туманной далью, сонное и без лучей, горбун возвращался в загон позади упиравшихся лошадей, щелкая кнутом над их головами.

В особенно холодные утра у него мерзли руки и лицо, и он не мог кричать на животных, потому что его губы становились твердыми, как будто они были из картона. Тогда он правым рукавом тер себе щеки и рот, и его глаза становились влажными, неизвестно, от росы или от слез.

2

Единственным существом, питавшим дружеское чувство к горбуну, был жаворонок. В одно дождливое утро, возвращаясь домой, он увидел его у подножья дерева бьющимся в грязи.

Он слез с лошади и подошел с осторожностью, боясь, что он улетит, но птица вместо того, чтобы лететь, еще сильнее забилась в густой грязи, нервно взмахивая крыльями и крича от боли. Мальчик взял в руки этот теплый комочек и увидел, что одна из лапок, сломанная, болталась в воздухе, вися на тоненьком кусочке окровавленной кожи.

«Попробую вылечить его», – сказал он сам себе и, сев на лошадь, взял одной рукой поводья, а другой нежно прижал дрожащее тельце птицы. Приехав домой, он стал оказывать ей первую помощь. С нежной осторожностью обмыл лапку, наложил лубки из картона и из своей единственной рубашки, разорванной на полоски, сделал бинты для перевязки. Птица не переставала отчаянно пищать, но как только операция была закончена, она успокоилась и, наполовину уснув, свернулась в ящике, наполненном сухими листьями, который руки горбуна превратили в мягкое, уютное ложе.

Как прекрасно себя чувствовал мальчик в эту ночь! Бесконечная нежность разлилась по всему его измученному существу, и доброта, высшая доброта много выстрадавших существ появилась в его смиренных глазах. Он нашел существо еще беднее и несчастнее себя; без его помощи оно погибло бы под дождем в этот неприветливый день, но теперь оно лежало здесь, на мягкой постельке, около потухающего огня, и его грудь ритмично подымалась в спокойном и восстанавливающем сне.

С этих пор жаворонок сделался его постоянной заботой. Он давал ему кусочки мяса и крошки сухарей, предварительно размоченные в воде; разглаживал его темные перышки и ухаживал за больной лапкой, которая поправлялась с каждым днем. Он сделал из дерева и проволоки крепкую клетку, боясь, что собаки накинутся на жаворонка, и перед уходом в поле ставил ее на ствол старого дерева, покрывавшего своей тенью хижину рабочих. Жаворонок уже знал его и трепетал от радости, когда по вечерам мальчик брал его в руки, чтобы поласкать немного. Он с наслаждением прикасался клювом к загрубелой щеке мальчика, и в его вырывающихся радостных криках горбун чувствовал всю его инстинктивную признательность. Однажды утром его поразило прекрасное пение. Это была рулада дрозда, страстная и прозрачная, вибрировавшая в вершине дерева и разносившаяся по воздуху. Его жаворонок пел, его жаворонок был уже здоров и, подражая дрозду он возглашал, нота за нотой, мелодию нежнейшей любви в это ослепительное утро. И счастливый во второй раз при призыве этого электризующего голоса, горбун почувствовал себя не таким одиноким, и жизнь показалась ему даже приятной и прекрасной.

3

Только что наступило лето, сжигая своим знойным дыханием травы и зеленые деревья на холмах. Однажды, в часы знойной сиесты, горбун должен был покинуть свой угол и поспешить на зов управляющего. Он выпрямил свое слабое тельце, надел шляпу и, подняв кнут с полу, направился к двери. Он видел прекрасный сон. Руфь, дочь хозяев, недавно приехавшая со своей матерью из города, мягко подошла к нему и, не замечая его горба, расправила непокорные пряди волос, чтобы открыть лоб, широкий и грустный, и поцеловать его нежно и по-братски долгим поцелуем. Поцелуй! Он никогда не испытал еще его сладости и, вспоминая свой сон, он чувствовал, как его охватывало мучительное волнение.

Писк его жаворонка заставил его вернуться к действительности, и он поспешно выскочил посмотреть, кто его мучил. Блеск солнца ослепил его, и он должен был закрыть глаза рукой. Потом он понемногу начал открывать веки и увидел.

Клетка лежала на земле, брошенная около ствола дерева. А рядом Руфь, сжимая в руке хлыст, била бедного жаворонка, который, не будучи в состоянии удержать равновесия, спотыкался и падал между камней, открывая клюв и смотря на него грустными, умными глазами. На земле были видны разбросанные тут и там темные перышки его крыльев, кружившиеся при дуновении ветерка… Руфь, шаловливая и своевольная, обрезала их несколько мгновений тому назад, пока все на ферме спали в сиесту.

– Не трогайте его! – яростно закричал мальчик, становясь между ней и птичкой с необычной для него гордостью. – Зачем вы обрезали ему крылья?

– Зачем? Чтобы его поймали кошки. Ха! Ха! Ха!

И помахивая хлыстом в воздухе, она отошла, лукавая и вызывающая, с насмешливым огоньком в глазах.

Мальчику стало стыдно за его дерзость, он захотел извиниться. Он взял жаворонка в руки и, направляясь к Руфи, тихо позвал ее. Та повернула голову, презрительно посмотрела на него сверху вниз и кинула:

– Горбун!

4

Был знойный полдень. Жара разливалась по полям, и цикады в ветвях деревьев нарушали тишину своим стрекотаньем. На ферме все люди спали, а на пастбище, около мельницы, животные сбились в кучу, умирая от жажды. Калитка, выходившая на большую дорогу, была открыта и через нее рысцой на своей пестрой лошади выехал маленький пастух. На другой день после происшествия с хозяйской дочерью он попросил их дать ему расчет и начал укладывать свое скудное имущество. Куда идти? Кто знает! От ранчо к ранчо, от фермы до фермы он будет бродить день и ночь, пока не встретит кого-нибудь, кто взял бы его на службу.

И верхом на своей костлявой лошади, в шляпе, надвинутой до ушей, в рваной одежде, он удалялся от домов. Одной рукой он ласково прижимал к своей груди жаворонка, заботливо защищая его от ветвей всякий раз, как они загораживали дорогу. Время от времени он оборачивался, чтобы посмотреть на белые стены фермы среди эвкалиптов, и ему казалось, что он продолжает слышать насмешливый и безжалостный знакомый голос, кричавший ему:

– Горбун! Горбун!