Читать книгу Бывший муж. Ты меня недостоин - Лена Голд - Страница 6

Каждое слово отзывается во мне, как удар по стеклу. И хоть я готовилась к любому развитию событий, в глубине души все еще теплилась детская, наивная надежда, что он опомнится, вернется. Скажет, что это была ошибка. Но теперь эти бумаги – как приговор.

– Хорошо, – произношу после короткой паузы, понимая, что в данной ситуации у меня нет особого выбора. – Давайте встретимся.

– Я пришлю вам адрес, где мы сможем это сделать, – коротко отвечает адвокат.

– Договорились.

Мы прощаемся, и линия обрывается, оставляя глухое эхо в голове. Я стою у двери своей квартиры, все еще держа телефон в руке, и пытаюсь понять, что сильнее: страх перед тем, что будет дальше, или злость оттого, что меня поставили перед фактом.

Успеваю снять куртку и поставить сумку на стул, когда слышу, как звенит дверной звонок. Открыв, встречаю маму.

Она заходит, следует за мной на кухню. Ставит пакет с продуктами на стол и, не снимая пальто, подходит ко мне.

– Диана… – В ее голосе густая и ощутимая, как туман, тревога. – Что случилось?

Она вглядывается в мое лицо, пытаясь прочитать правду до того, как я ее произнесу. При ней я больше не смогу держать эту маску равнодушия. Да и не хочу…

Я ставлю чайник, достаю две кружки. Садимся друг напротив друга. Внутри постепенно выключается автоматический режим выживания и включается режим честного разговора, где не нужно играть сильную. Потому что сильной меня делает не маска, а способность называть вещи своими именами.

– Мама, – начинаю я, выдерживая паузу, чтобы собрать в одну линию разрозненные события, – три дня назад я уехала из дома Джана. Меня… выставили за дверь, обвинив во всех грехах.

Я спокойно и подробно рассказываю все: как проснулась в тревоге, как спрятала документы на всякий случай. Как повела Айджан в садик и вернулась. Как меня встретили не как жену, а как обвиняемую. Как под рукой у свекра оказалась папка, как на стол легла бумага с подписью Джана, как мне сказали про «мирное соглашение о расторжении брака» и алименты – слова, которые звучат сухо и аккуратно. Словно речь о договоре поставки, а не о жизни, в которой есть ребенок, память, дом и доверие. Я говорю и про их взгляд – не просто враждебный, а оценивающе-холодный. Как у людей, которые заранее решили, что я предмет, и предметом можно распоряжаться.

Мама молчит, не перебивает, только один раз тихо спрашивает, будто чувствуя:

– Они тебя трогали?

– Да, – отвечаю честно, – свекровь. Я вырвалась. Но это не та боль, о которой хочется помнить. Мне было все равно… Куда больнее от молчания мужа.

– Боже, Диан, почему я узнаю об этом только сейчас?

– Понимаешь, мам… – Голос у меня ровный, без надрыва. Меняю тему, чтобы она не зацикливалась: – Я не верю, что Джан вот так просто перестал любить в одно утро. Я знаю силу его характера. Знаю, как он умеет держать слово, как умеет быть справедливым. И та часть меня, которая помнит эти качества, упрямо повторяет: «Он не мог опуститься до такого». Не мог не сказать в лицо, не мог подменить разговор документом. Но другая часть помнит его холодность и отстраненность. Пустые взгляды мимо, автоматические «я занят», даже не выслушав, что я скажу. Закрытые двери и телефон, который все чаще молчал. Эта часть честно говорит: «А почему бы и нет?» Люди ломаются под давлением, люди сомневаются, люди поддаются чужому влиянию. Особенно когда рядом кто-то методично капает на мозг день за днем.

Я ловлю мамин взгляд и говорю, уже формулируя не только чувства, но и выводы, потому что они важнее эмоций:

– Если он хотел развода, он мог сказать: «Диана, все, нам не по пути, мы разводимся». Я не из тех, кто вцепится в дверной косяк и будет кричать. Кто не разводится, мам? Все разводятся, если так сложилось. Я бы собрала вещи и ушла молча, сохранив достоинство. Потому что достоинство – единственное, что нельзя делить пополам. Но он уехал и, если верить бумаге, подписал все за моей спиной. Это не про честность и не про смелость – это про страх, про манипуляцию или про чужую волю, которой он позволил собой управлять. И я не понимаю этого поступка. Не потому, что не принимаю развод как явление, а потому, что не принимаю такую форму: тайком, через третьих лиц, в отсутствие разговора. Они не видят во мне человека. Я для них строчка в графе «Согласовано».

Мама берет мою руку, сжимает крепко-крепко. И ее молчаливое «я с тобой» поддерживает сильнее любых слов.

– Доченька, – говорит она мягко, – ты все видишь правильно. И видишь глубоко.

– Я вижу еще и то, – продолжаю, потому что важно произнести это вслух, – что за этим стоит не вспышка, а последовательность: долгий подкоп под доверие, обесценивание «она не из наших», подмена фактов намеками, и «встреча» только в тот день, когда он уехал. Это не семейная ссора, это тщательно спланированная комбинация. И все же, – делаю паузу, – я оставляю для него дверь разговора открытой. Не потому что жду спасения или его возвращения. А потому что любой финал требует ясной точки, сказанной в глаза. Если он придет – я выслушаю. Если не придет – у меня уже есть план. И этот план не зависит от его решения.

Мама кивает, и я вижу, как ей хочется меня обнять. Я позволяю, потому что в этом объятии нет жалости – в нем уважение к моему пути, выбору.

– Что ты будешь делать сейчас? – спрашивает она уже деловым тоном, и я благодарна ей за это «сейчас», которое возвращает меня к управляемым шагам.

– Сейчас – жить, – отвечаю спокойно. – Отвожу Айджан в садик, ищу работу, не трачу себя на бесконечные звонки в пустоту. Адвокат пришлет адрес – встречусь, выслушаю условия. Не подпишу ничего, что нарушает интересы ребенка и мои права. Возьму копии, проконсультируюсь отдельно. Я не враг Джану, но и себе не враг. Я не буду драться за то, что умерло, я буду защищать то, что живо: нашу дочь, мою субъектность, нашу нормальную жизнь, где нет шантажа и вторжения.

– Я поеду с тобой, – говорит мама. – Не на встречу, если не хочешь. Просто буду рядом до и после.

– Спасибо, – улыбаюсь. – Ты всегда была рядом… Как хорошо, что ты у меня есть.

Мы замолкаем. Чайник щелкает, пар поднимается легким облаком, и я вдруг ясно понимаю: спокойствие – это не отсутствие бури, а наличие курса. Мой курс есть. Я не жду чудес, я строю мосты: для себя, для дочери… даже – при необходимости – для честного разговора с человеком, которого любила. И да, я все еще не понимаю, почему он выбрал форму, в которой слишком много чужих голосов и слишком мало его собственного. Но это уже его задача – объяснить выбор. Моя – сделать так, чтобы вне зависимости от его объяснений я оставалась собой: взрослой, ясной, собранной.

Телефон коротко вибрирует – приходит сообщение с адресом встречи от адвоката Арсена Валтера. Я смотрю на экран, кладу телефон на стол и говорю маме совсем будничным голосом:

– Ну что же, мам. Кажется, у меня начнется новая жизнь. К которой я совершенно не была готова… Еще пару недель назад я даже не задумывалась, что на днях буду разводиться. Тем более таким образом…