Читать книгу Цикл на «изломе времени» Книга 1 «Новогодний бой: Исходный рубеж» - Максим Вячеславович Орлов - Страница 4

Тишина после боя оказалась громче любого грохота. Её заполняли стоны, крики о помощи, треск горящего на воде мазута и отдалённые гудки уходящих транспортов. «Касатонов» замер в центре этой ледяной, маслянистой бойни, как инопланетный корабль, совершивший вынужденную посадку в аду.

Мы спустили на воду все шлюпки и надувные плоты. Наши моряки в современных тёмно-синих гидрокостюмах, со светящимися нашивками и фонарями на шлемах, выглядели пришельцами из далёкого будущего – для тех, кого они спасали, так оно и было.

Я наблюдал с крыла мостика. Первый надувной плот подошёл к группе людей, цепляющихся за обломки шлюпки с буквами «KMS»… Немцы. Спасение врага. Ирония судьбы была горькой, как морская вода. Наши ребята молча, без агрессии, вытаскивали их из ледяной воды. Немцы в промокших, обледеневших шинелях смотрели на своих спасителей пустыми, шоковыми глазами. Они видели лица без ненависти, видели невообразимую технику, и это ломало их реальность сильнее любого снаряда.

Вторая шлюпка направилась к британскому эсминцу «Экорн». Он держался на плаву, но был беспомощен. С его палубы на наши плоты перегружали раненых. Среди них, как позже доложили, был молодой штурман, Артур Клейтон, с ожогами на руках, но живой. Тот самый, который в нашей, исходной истории, должен был погибнуть.

Алексей Семёнов стоял рядом со мной, молчаливый и осунувшийся. Он смотрел на эту сцену, и я видел, как в его глазах борются историк и человек. Историк кричал о недопустимом вмешательстве. Человек молчал, видя спасённые жизни.

– Двадцать семь немцев. Пять британцев, – тихо сказал Зарубин, подходя к нам со свежим докладом. – Все размещены в изолированных кубриках на нижней палубе. Охрана выставлена. Врач Сорокина делает, что может. У некоторых… признаки глубокого шока. Они не понимают, где находятся.

– А мы понимаем? – горько бросил Семёнов.

Мой взгляд упал на горизонт, где таяли в дымке последние силуэты немецкой эскадры. Они уходили, унося с собой историю о корабле-призраке, о невидимых пушках, о колдовстве. Какие выводы они сделают? Как это повлияет на ход войны? Мы уже не узнаем. Мы создали новую, параллельную ветку реальности. И теперь были её пленниками.

– Командир, – к нам подошла Кириллова. Её лицо было испачкано сажей, но глаза горели холодным, профессиональным огнём. – Первичный осмотр корпуса. Прямых попаданий нет. Но есть повреждения от близких разрывов. И… и кое-что ещё.

– Что?

– Датчики внешней обшивки. Они фиксируют… остаточное излучение. Не радиационное. Что-то иное. Инерционное, что ли. Как будто корпус «помнит» тот переход. И ещё… – она понизила голос. – Гидроакустики слышат фантомные шумы. То винты тех эсминцев, то крейсеров. Они слабые, эхообразные. Но они есть. Это место… оно заражено.

Заражено. Прекрасное слово. Мы не просто попали в прошлое. Мы заразили его собой. И, возможно, принесли заразу в своё будущее.

– Подготовьте корабль к возможному переходу, – приказал я. – Все системы на диагностику. И попробуйте выйти на любую связь. Хоть на что-то.

Но эфир по-прежнему был мёртв. Мы были в пузыре. В пузыре неправильного времени.

(Параллельная линия: База ВМФ «Североморск-7», наши дни, ситуационный центр)

Генерал-майор Тихонов смотрел на большую электронную карту. На ней горела одна-единственная метка – последняя известная позиция «Касатонова» перед исчезновением. Рядом с ним стоял адмирал, командовавший учениями. Оба молчали. Отсутствие новостей было самой плохой новостью.

– Прошло шесть часов, – наконец сказал адмирал. – Ни сигнала «Перископ» (код бедствия), ни всплесков связи. Спутники ничего не видят. Только… – он кивнул на монитор оператора.

– В районе исчезновения фиксируется слабая, но аномальная электромагнитная активность, – доложил оператор. – Не похожа на техногенную. И фоновая температура воды в локальной точке… она на три градуса выше окружения.

– Подлодка? – спросил Тихонов.

– «Северодвинск» проверил квадрат. Ничего. Чисто.

В дверь постучали, вошёл офицер с листком бумаги.

– Срочное донесение от станции РТР на Новой Земле. В 14:32 по местному они зафиксировали кратковременный, мощный всплеск радиоперехвата в диапазоне УКВ. Голосовая речь. Обрывки.

– И?

– Расшифровка… она неуверенная. Но фразы: «…атакованы тяжёлыми кораблями… «Хиппер»… помощь…». И позывные… позывные соответствуют британскому конвою времен Второй мировой. JW 51B.

В центре управления воцарилась ледяная тишина.

– Помехи? Ошибка? – попытался найти логичное объяснение адмирал.

– Станция перепроверила трижды. Запись чистая. И источник… источник был в том же квадрате, где пропал «Касатонов».

Тихонов медленно подошёл к окну, за которым уже сгущались полярные сумерки.

– Прикажите всем поисковым силам сосредоточиться в этом квадрате. И приготовьте для доклада наверх материалы по… историческому сражению в Баренцевом море 31 декабря 1942 года. Всё, что есть.

– Вы думаете, это как-то связано? – недоверчиво спросил адмирал.

– Я думаю, что мы имеем дело с чем-то, чего нет в наших уставах, – тихо ответил Тихонов. – И если «Касатонов» там, где я начинаю подозревать… то Бог ему в помощь. И нам всем.

(Параллельная линия: Нижняя палуба «Касатонова», изолированный кубрик)

Оберлейтенант Мартин Фогель сидел на краю жесткой койки, уставившись в стальную стену. Его мокрая шинель валялась в углу. На нём была серая, мягкая, тёплая одежда, которую дали русские. Она пахла чем-то химически чистым. Всё здесь пахло иначе. Воздух был без запаха дыма, мазута и страха. Он был стерильным. И от этого было ещё страшнее.

Его вытащили из воды. Его, командира эсминца Кригсмарине, вытащили люди в странных костюмах, с лицами, на которых не было ни ненависти, ни презрения. Только сосредоточенность и какая-то неземная усталость. Их корабль… он был внутри тихим, как гроб. Не слышно гула машин, только тихое гудение. Свет исходил от самих панелей на потолке. Двери открывались сами.

Ему показали на койку, дали еду в странных мягких пакетах и металлическую банку с водой. Он всё выпил. Не из-за жажды. Из-за потребности сделать хоть что-то нормальное.

Дверь открылась. Вошёл не тот, кто спас его, а другой. Высокий, в похожей форме, но с другим выражением лица – умным, изучающим. И говорил он на чистом, хотя и с акцентом, немецком.

– Оберлейтенант Фогель. Я капитан второго ранга Семёнов. Вы на борту российского военного корабля.

– Российского? – Фогель хрипло рассмеялся. – Советского, вы хотите сказать. Где я? Что это за корабль? Что за оружие вы применили?

– Много вопросов. Я не могу на все ответить. Но знайте: война, ваша война, закончилась. Очень давно. Германия проиграла.

Фогель уставился на него. Это была плохая, жестокая шутка. Психологическая атака.

– Вы лжёте.

– Вам покажут доказательства. Позже. Сейчас вам нужно отдохнуть. Вы в безопасности.

– Безопасности? – Фогель снова засмеялся, и в его смехе слышались слёзы. – От чего? От вас? От этого… этого места? Я командовал кораблём! Я был офицером! А теперь я что? Пленник в доме с привидениями?

Семёнов смотрел на него с жалостью, которая обжигала сильнее ненависти.

– Вы – свидетель. Свидетель того, что не должно было случиться. Постарайтесь заснуть, оберлейтенант. Завтра будет… сложный день.

Он ушёл, оставив Фогеля наедине с гулом «дома с привидениями» и с нарастающим ужасом от понимания, что этот русский, возможно, не лжёт. И это было самым страшным.

(Повествование  от имени Волкова)

Ночь наступила внезапно, как падение занавеса. Полярная ночь, абсолютная, беспросветная, если бы не наши огни, выхватывающие из тьмы пятна мазута и одинокие обломки. Мы закончили поиски. Больше живых не было. «Касатонов», тихо урча двигателями, медленно описывал круги на месте боя, словно страж на братской могиле.

Я не спал. Не мог. В каюте ко мне пришли Зарубин и Семёнов.

– Что дальше, командир? – спросил Зарубин. – Мы не можем вечно здесь висеть. Запасы не бесконечны. И… – он кивнул в сторону корпуса, где сидели пленные, – у нас на борту мина замедленного действия. Тридцать два человека из прошлого.

– Аномалия, – сказал Семёнов. – Она была нашим входом. Должен быть и выход. Мы не просто телепортировались. Мы провалились в… в складку. Значит, можно выпрaвить ткань.

– Твоя теория, Алексей? – спросил я.

– Не теория. Догадка. Мы вызвали всплеск энергии, попав в зону природной аномалии. Нам нужен контр-импульс. Такая же энергия, чтобы вытолкнуть нас обратно. Но точный, направленный. Как ключ, поворачивающийся в замке.

Кириллова, которую вызвали на совещание, мрачно подтвердила: – Генераторы могут дать мощный, кратковременный выброс. Но для «поворота ключа» нужно знать частоту, фазу… И точку приложения. Эпицентр.

– Он там, где мы появились, – сказал я. – Мы должны вернуться в ту же точку.

Это был план. Безумный, отчаянный, но единственный. Вернуться в эпицентр хаоса и попытаться выстрелить в него из всех энергетических орудий, надеясь, что нас вышвырнет обратно в наше время. С «пассажирами» на борту. С риском разорвать себя и их на атомы.

– Приказываю готовиться, – сказал я. – Расчёт курса. Зарядить все резервные генераторы. И… подготовить людей. Всех. И наших, и пленных. Скажи им… Скажи им правду, Алексей. Всю. Они имеют право знать, куда мы их везём.

Семёнов кивнул, лицо его стало ещё более печальным.

Через два часа «Касатонов» дал ход. Мы шли обратно, туда, где по нашим расчётам, находился нулевой меридиан этого кошмара. Ночь была абсолютно чёрной. Ни звёзд, ни отсветов. Только наш прожектор, режущий тьму, да слабое свечение приборов на мостике.

И вот, когда навигаторы доложили о приближении к точке, мы увидели Его.

На воде, прямо по курсу, слабо светилось то самое зелёное сияние. Оно было не таким яростным, как в первый раз. Оно было тусклым, пульсирующим, как рана, которая не хочет затягиваться. Оно было нашим выходом. Или нашей могилой.

– Боевая тревога, – тихо скомандовал я. – Всем занять места. Пристегнуться. Врачу – подготовить перевязочные пункты.

Корабль напрягся, как зверь перед прыжком. Гул генераторов нарастал, заполняя все отсеки.

Мы подходили к зелёному свету. Он рос, начинал подниматься из воды, образуя сияющую, мерцающую арку. Портал. Ловушку. Спасение.

Я взглянул на Зарубина, на Семёнова, на бледное, сосредоточенное лицо Кирилловой у пульта.

– Вперёд, – сказал я. – И да поможет нам Бог… или теория относительности.

«Касатонов» вошёл в сияние.