Читать книгу Отсечённые - Максим Вячеславович Орлов - Страница 2

Вентиляция отключилась первой. Теперь воздух стоял тяжёлым, видимым столбом в луче фонаря. В нём плавала взвесь – космическая пыль, порошок огнетушащего состава и что-то ещё. Мелкие, почти невесомые частицы биосферы Хрисаор-3. Они не были спорами в классическом понимании. Это были пассивные репликаторы, информационный шлак, оседающий на всём, как пепел после холодного пожара. Костюмы биорадиозащиты, Г-7 модели, неудобные и душные, теперь были единственной преградой между ними и планетой, которая методично разбирала станцию на молекулы.

Колесников шёл первым. Его фонарь выхватывал из мрака не катастрофу, а процесс разложения. Металлические панели пола были вздуты и покрыты узором, напоминавшим морозные цветы. Но это не был лёд. Это был результат химического воздействия – агрессивный катализ, перестраивающий структуру сплава в хрупкую, пористую решётку. Он ступал осторожно, проверяя весом каждый участок. Под ногой что-то хрустнуло с тихим, сухим звуком. Не стекло. Кремниевая оболочка одного из тысяч микроорганизмов-дезинтеграторов.

– Архитектор поработал на славу, – хрипло произнёс Кат, указывая стволом карабина на груду искореженного металла, переплетённую с чем-то, похожим на спутанные угольные волокна. Это была дверь в нижний машинный зал. Её не взорвали. Её разъели. Каркас сохранил форму, но внутренняя начинка – сервоприводы, проводка – была превращена в ломкую, чёрную субстанцию. – Полный демонтаж. Экономно.

«Архитектор» – так за неимением лучшего термина Кат называл совокупное воздействие биосферы. Не разум. Не организм. Скорее, слепая, всепроникающая алгоритмическая среда, чьи «инструменты» – специализированные биологические агенты – работали с эффективностью конвейера.

– Стабилизирующие шунты должны быть здесь, – голос профессора Ляо, пропущенный через фильтр ком-связи, звучал отстранённо. Он тыкал треморной рукой в планшет, чей экран трещал от помех. – Если мы перенаправим энергию с аварийных батарей…

– Поздно, профессор, – перебила Шеридан. Она стояла на коленях перед одной из «цветущих» панелей, держа в руке портативный сканер. Дисплей устройства заливал её забрало жёлтым светом. – Уровень фоновой репликации за пороговым значением. Это не заражение. Это фазовый переход. Станция больше не объект. Она – субстрат. Катализатор для чужих реакций.

Её слова висели в мёртвом воздухе. Колесников понимал суть. Они не на брошенном корабле. Они внутри инкубатора. Биосфера Хрисаор-3 не нападала. Она осуществляла метаболизм, перерабатывая чужеродные материалы в нечто, соответствующее её безмолвной, непостижимой логике. Станция «Фарос» умирала не от ран, а от тотального перепрограммирования.

– Цель остаётся, – сказал Колесников, заставляя свой голос звучать ровно. Цель. Единственная, что оставалась от приказов, долга, смысла. Спуститься в нижний док, проверить старый десантный модуль по классификатору «Валькирия». Последний шанс на физический отрыв от тела станции. – Кат, режь.

Кат, не говоря ни слова, отсоединил от пояса компактный плазменный резак. Голубой лезвие, шипя, прожигло хрупкий металл. Не было искр. Было тихое испарение материала. Он работал быстро, точно – не как солдат, а как сварщик на аварийной службе. Прорезал контур, пнул. Вздувшаяся панель упала внутрь с глухим стуком, поднимая облако серой пыли.

Оттуда ударил запах.Г-7 фильтровали основную массу аэрозолей, но некоторые сигналы проходили. Это был не запах гниения. Скорее, запах чрезмерной чистоты – едкий озон, смешанный с ароматом пережжённого кремния и слабым, лекарственным оттенком чужеродных алкалоидов. Музыка распада, превращённая в химический аккорд.

За проёмом зияла темнота. Фонарь Колесникова проваливался в неё, как в чёрную воду. Он осветил покатый спуск, усеянный обломками. И не только обломками.

На стенах, на потолке, на рассыпанных ящиках компонентов росли структуры. Не растения. Не грибы. Это были минеральные образования биогенного происхождения. Одни напоминали гроздья тёмного стекла, другие – веерообразные кристаллические решётки, третьи – матовые, пористые сгустки, похожие на застывшую пену. Они не шевелились. Они просто были, как сталактиты в пещере, медленно растущие в полной тишине. Каждая структура была отдельным видом, конечным продуктом работы своего «инструмента»-вируса или наноконструктора.

– Красиво, – пробормотала Шеридан. В её голосе слышалось не восхищение, а жадный, научный интерес. – Иерархия репликации. Видите симметрию? Это не хаос. Это… инженерное решение.

– Инженерное решение, которое нас растворит, – отрезал Колесников. – Док. Теперь.

Они начали спускаться, двигаясь в пригнувшемся состоянии. Каждый шаг был расчётом. Пол был ненадёжным, усыпанным хрупкими биокристаллами и острыми, как бритва, обломками титана. Воздух густел. Сканер Шеридан начал пищать чаще, предупреждая о возрастающей концентрации активных репликаторов.

Нижний док был огромным помещением, похожим на склеп. Основное освещение умерло, но по стенам пульсировало тусклое, собственное свечение некоторых биоструктур – холодный, синеватый фосфоресцирующий свет. Он отбрасывал движущиеся тени, делая пространство нестабильным, зыбким.

И там, в центре этого моря полумрака и инопланетных скульптур, стояла она.

«Валькирия».

Десантный штурмовой модуль, модель созданная почти три поколения назад. Не корабль – бронебойный снаряд с двигателями. Её корпус, некогда покрытый серой матовой краской, теперь был испещрён тёмными подтёками и пятнами биологической коррозии. Посадочные опоры утопали в массе пористой, пенообразной субстанции, которая, казалось, медленно втягивала её в себя. Штурмовой люк зиял, как открытый перелом. Из него свисали оборванные кабели.

– Нет, – просто сказал Кат, опуская карабин. – Это же хлам. Каталка для металлолома.

Колесников подошёл ближе, направляя луч фонаря на корпус. Он искал не целостность. Он искал каркас. И увидел его. Толстые шпангоуты, силовая рама, сопла маршевых двигателей – они проглядывали сквозь повреждения, как кости сквозь рану. Это не была смерть. Это были повреждения.

– Конструкция «Инженера», – сказал Колесников, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме осторожности. Что-то вроде признания. – Не сломается. Только если расплавить.

– Двигатели? – спросил Ляо, подходя и кладя руку на холодную, шершавую обшивку. – Реактор?

– Там, – Кат махнул головой в сторону тёмного проёма в стене дока – входа в пристыкованную ремонтную мастерскую. – Если крысы не растащили. И если Архитектор не превратил топливные баки в вазу для своих букетов.

Внезапно Шеридан резко подняла руку. – Тише.

Все замерли.Сначала ничего. Только тихий треск где-то в далеке – звук остывающего металла или лопающегося биокристалла. Потом… это пришло.

Не звук. Вибрация.Низкая, едва уловимая дрожь, проходящая через пол, через корпус «Валькирии», через костюмы в сами кости. Она не имела источника. Она была везде, как фоновый гул трансформатора невообразимой мощности. И с этой вибрацией в наушниках их скафандров возникло эхо. Не акустическое. Радиочастотное. Слабый, искажённый сигнал в заблокированном диапазоне, наложенный сам на себя множество раз. Он не нёс данных. Он был чистым тоном. Камертоном, звучащим в пустоте.

– Что это? – прошептал Кат, инстинктивно прижимаясь к корпусу модуля.

– Фон, – ответила Шеридан, не отрывая взгляда от сканера. Её голос был полон оцепеневшего изумления. – Это не сигнал связи. Это… отклик. Биосфера. Она не просто перерабатывает. Она резонирует со структурой станции. Искажает поля. Это физический процесс. Как пение камертоном стакана с водой. Только камертон – вся планета. А стакан…

Она не договорила. Все и так поняли.Станция была стаканом. И она уже трещала.

Вибрация нарастала. С потолка посыпалась крошка – биокремниевая и обычная. Где-то далеко, в чреве «Фароса», что-то грохнуло с подавляющей, окончательной тяжестью.

Колесников посмотрел на «Валькирию». На её израненный, но целый каркас. Посмотрел на Ката, чьи глаза за забралом метались между ним и тёмным проёмом мастерской. На Ляо, сжимающего свой планшет как талисман. На Шеридан, которая слушала песнь умирающего мира через приборы.

Выбора не было. Его не было с момента, как захлопнулся люк челнока.– Каталанов, – сказал Колесников, и его голос стал сталью, отлитой в этой мгновенной, страшной тишине. – Мастерская. Всё, что может гореть, толкать или давать ток. У нас есть… – он мысленно прикинул темпы распада, – максимум шестьдесят часов, пока пол под нами не превратится в пыль. Профессор, вам – схемы, пути отвода энергии. Доктор, вам – биологические агенты на корпусе. Найти способ их нейтрализовать, а не изучать.

Он повернулся к чёрному зеву открытого штурмового люка «Валькирии».– Я начинаю инвентаризацию. Эта железяка – наш билет. Или наш гроб. Приступить.

Он сделал шаг вперёд, в темноту модуля. За ним, молча, двинулись остальные. Вокруг них дрожала станция, звенел чужой камертон, и медленные, неумолимые процессы перекраивали реальность.

Они начали работу. На пороге небытия.

Пояснения к главе 1:

Биосфера как процесс: Чуждая жизнь показана не как «монстры», а как совокупность физико-химических процессов («репликация», «катализ», «фазовый переход»). Это океан автономных, неразумных, но смертельно эффективных агентов.

Технический язык и метафоры: Использованы термины («репликаторы», «субстрат», «катализатор», «пороговый уровень») и метафоры («Архитектор», «камертон», «песнь»), которые создают научно-поэтическую, отстранённую и холодную атмосферу. Музыка – это не красота, а физика резонанса, предвестник разрушения.

Артефакты: Станция и «Валькирия» – главные артефакты. Одна – тело, разбираемое на части. Другая – скелет, который ещё может служить. Их состояние описано через инженерные термины («каркас», «шпангоуты», «биокоррозия»).

Характеры через действие и восприятие:

Колесников видит структуры и угрозы, оценивает надёжность, принимает оперативные решения.

Шеридан видит процессы и закономерности, её интересует не «что», а «как» и «почему». Её захватывает ужасающая красота системы.

Кат видит функциональность и повреждения, для него мир делится на «работает» и «сломано».

Ляо видит данные и возможности, цепляясь за информацию как за якорь.

Атмосфера: Давление, тишина, разлагаемая пустота. Страх вызван не внезапной атакой, а неумолимым, фоновым распадом всего вокруг. Самый яркий звук – беззвучный «камертон» планеты, ощущаемый телом. Это создаёт глубинное, экзистенциальное напряжение.