Читать книгу Кукловод - Марина Маркевич - Страница 2

Тишина в квартире была особенной – густой, застарелой, как пыль на книгах, которые никто не читает. Борис Савельев сидел в кресле у окна и смотрел, как дождь размывает огни ночного города. Он не слышал стука в дверь. Но спустя секунду до его слуха долетел скрип.

Старый паркет вздохнул под чужой тяжестью в прихожей. Не крадущимся шагом, а мягким, уверенным – будто кто-то вернулся домой.

Сердце Бориса, вялое и привыкшее к страху, неожиданно екнуло и забилось чаще. Он не стал спрашивать, кто пришел, ведь он знал, что никто не откликнется. Он лишь обхватил руками живот, плотный, обвисший от долгих лет сидения в этом кресле, в этой тишине, в этом одиночестве.

Из полумрака гостиной вышел человек. Одежда на нем была песочного, выцветшего цвета – не то халат, не то поношенное пальто. Лицо худое, усталое. И глаза… Глаза были теплыми, карими, полными такой бездонной, невыносимой жалости, что Борису захотелось закричать.

– Борис, – голос был тихим, ласковым, как у врача у постели тяжелобольного. – Ты так долго терпел…

– Уходи, – просипел Борис, и его собственный голос показался ему мышиным писком.– Деньги в прихожей, в шкатулке… Бери и уходи.

Человек, которого в газетах позже назовут «Солнцем», медленно покачал головой. Он подошел ближе, и Борис почувствовал запах – старой шерсти, театрального занавеса и пыльной пудры.

– Я пришел не за деньгами, Борис. Я пришел за твоей куклой. За тем, что сидит у тебя здесь, – он легонько ткнул пальцем в воздух в направлении груди Бориса.– И дергает за ниточки. Смотри, как дрожат твои руки. Это ведь не твоя дрожь, верно? – ухмыльнулся человек.– Ее.

Его глаза сузились, выражая насмешку над сжавшимся в комок мужчиной в кресле.

– Какк..кая кукла? Я не понимаю… – слезы подступили к глазам Бориса, унизительные, детские.

– Ту, что сшита из сорока лет молчания, – сказал Йона, и в его голосе зазвучала неподдельная скорбь.– Из каждого унизительного слова, которое ты проглотил. Из кадо ночи, когда ты лежал и ненавидел себя за свою слабость. Она выросла внутри тебя, Борис. Она съела твоего настоящего человека и теперь носит твою кожу, как костюм. И ты слушаешься ее тихий шепот: «Сиди. Молчи. Терпи. Ты ничего не стоишь».

Каждое слово било точно в цель, вскрывало наговшуюся правду. Борис рыдал, беззвуно, некрасиво, трясясь всем свои телом.

– Мне… больно, -выдохнул он, и это была правда.

– Знаю, – Йона опустился перед ним на корточки, оказавшись на одном уровне. Его глаза искали взгляд Бориса.– И мне жаль. Но я могу это остановить. Позволь мне перерезать нити.

Он достал откуда-то из складок одежды длинный, тонкий инструмент. Больше похожий на шило или… да, на тупую иглу для сшивания кукол. Блестящий наконечник отразил тусклый свет торшера.

– Нет, – простонал мужчина, еще больше вжимаясь в кресло. Но он не пытался бороться, ведь где-то в глубине, под грудой страха, жила тайная, отчаянная надежда на то, что это – конец. Избавление.

Йона улыбнулся. Его улыбка была печальней, чем любая гримаса боли.

– Не бойся. Это не будет больно. Это – для нее.

Он двигался с нечеловеческой гибкой скоростью. Он не совершал убийства, он совершал ритуал. Его пальцы коснулись горла Бориса – не сжимая, а как бы нащупывая что-то. Потом кисти рук. Солнечное сплетение. Борис замер, парализованный не страхом, а странным ощущением, будто его обезболили. Он чувствовал прикосновения, но не боль.

Потом игла вошла куда-то у основания шеи. Не в плоть. В… пустоту. Раздался звук – тихий, сухой, ка рвущаяся старая ткань. «Рррраз».

И мир изменился.

Борис не увидел крови. Он почувствовал, как внутри него что-то огромное, уродливое и невыразимо знакомое, что жло с ним всегда, дернулось в последней судороге и… ослабло. Ниточки, которыми оно было привязано к его воле, к его сердцу, лопнули одна за другой. «Рраз-рраз-рраз».

Он вдохнул. Впервые за сорок лет вдохнул полной грудью, и в ней не было тяжести. Посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Посмотрел на человека в песочном. Тот отступил, держ в руках что-то невидимое, но объемное, будто сверток из воздуха. Его лицо было умиротворенным, почти святым.

– Спи спокойно, – прошептал Йона своему невидимому грузу.– Миссия окончена.

Потом он посмотрел на Бориса. В его глазах не было триумфа. Только усталое облегчение.

– Ты свободен, Борис. Твой человек может теперь жить. Если захочет.

Он повернулся и ушел тем же мягким шагом, растворившись в полумраке прихожей. Скрипнула дверь. Наступила тишина.

Борис Савельев сидел не шелохнувшись в кресле. На его лице застыло выражение немого, абсолютного изумления. Во рту был вкус медной монеты и… детской карамели. Он поднял руку, потрогал щеку. Мокрую от слез, но это были легкие слезы, слезы облегчения.

Он не знал, сколько просидел так. Потом его взгляд упал на ковер у его ног. Там, где только что стоял Йона, лежали несколько обрывков грубой, серой ткани и пуговица – круглая, черная, с треснувшей эмалью. Такая, какие пришивают к старым плюшевым мишкам.

Борис медленно наклонился, взял пуговицу в ладонь. Она была холодной. И тогда он рассмеялся. Тихим, недоумевающим, чистым смехом человека, который только что проснулся от долгого, кошмарного сна.

Он был свободен.

А через три часа его найдет соседка, вызванная странным смехом за стеной, и закричит, увидев его улыбающееся, пустое лицо и широко раскрытые глаза, в которых не осталось ничего знакомого. Ни боли, ни страха. Ничего.