Читать книгу Кукловод - Марина Маркевич - Страница 3

Дождь стучал по жестяному козырьку крыши, отбивая монотонный ритм, под который хотелось или заснуть, или завыть от тоски. Лилия Марч выбрала третье – курить, стоя спиной к ветру, и смотреть, как мигает желтая лента ограждения вокруг дома на Орловой,12.

Ее уже тошнило от этого дела. Не от вида тела – к телам она привыкла. Ее тошнило от бессмыслицы.

«Освобожденный». Так в сводках уже окрестили Бориса Савельева. Шестьдесят восемь лет, одинок, жил на мизерную пенсию. Ни врагов, ни долгов, ни родни. И вот – нашли в кресле с блаженной, идиотской улыбкой на лице. Причина смерти – остановка сердца. Но на лице – ни тени страдания. Как-будто он увидел что-то настолько прекрасное, что сердце не выдержало. Патологоанатом, старый циник Гордеев, разводя руками, сказал: " Как-будто ему отключили боль. Всю. И физическую, и душевную. Организм не понял, как жить без нее, и просто… выключился».

И эти артефакты: тряпки, пуговицы, нитки… Их находили рядом каждым таким «освобожденным». Все – старые, потрепанные, будто вынутые из разных кукол. Криминалисты пожимали плечами: «Волокна везде, ДНК кроме жертв нет, мусор». Но Лилия чувствовала -это не мусор. Это подпись. Надпись: “ Я был здесь. И я сделал им милость».

«Солнце». Дурацкое, пафосное прозвище, придуманное каким-то журналистом. Убийца-филантроп. Маньяк-гуманист. Ее это бесило. Все это раздражало. Бесил этот дождь, раздражал запах сырой штукатурки из открытой двери подъезда, выводило из себя ее собственное промокшее пальто.

– Марч! – из двери высунулась голова участкового, молодого парня с испуганными глазами. – Кажется, нашли еще кое-что. В щели между полом и плинтусом. Похоже на дневник.

Лилия швырнула окурок в лужу, где он погас с шипением, и пошла внутрь. В квартире пахло старостью, тушеной капустой и… да, тем самым: пылью, шерстью и слабым, сладковатым запахом ванилина. Как в бабушкином сундуке.

Дневник был тонкой, дешевой тетрадкой в картонной обложке. Лилия надела перчатки, раскрыла. Борис Савельев вел его убористым, аккуратным почерком. Не дневник, а скорее, хроника унижений.

«Сегодня начальник снова назвал меня „бабой“ при всех. Смолчал». «Жена сказала, что я ни на что не годен. Она права». «Сын позвонил, просил денег. Снова. Послал. Потом ненавидел себя весь вечер».

Последняя запись, датированная вчерашним числом: " Боюсь, что во мне живет что-то чужое. Какая-то тварь из страха и злости. Она шепчет: «Ты – ничто. Терпи». И я терплю. Я устал. Я хочу, чтобы это прекратилось».

Лилия закрыла тетрадь. Руки дрожали. Не от страха. От гнева.

– «Хочу, чтобы это прекратилось», – пробормотала она себе под нос.– И кто-то пришел и… прекратил. Какая услуга.

Она вышла из квартиры, не прощаясь. Ей нужно было вдохнуть свежего воздуха. Она вдруг вспомнила свой кабинет, пахнущий кофе, бумагой и дезинфекцией. Где все было просто: улики, версии, преступник, которого надо найти и посадить. Не этот метафизический бред про освобождение.

В управлении ее ждал начальник, подполковник Кротов, человек, чье лицо навсегда приобрело выражение легкого несварения желудка от общения с ней.

– Марч, – начал он, не предлагая ей сесть.-Дело Савельева. Я смотрел материалы. И предыдущие три. Одинокий алкоголик, которого терроризировали соседи. Мать-одиночка, замученная кредитами. Чиновник низшего звена, которого травили на работе. Все-неудачники. Все-с такими же… тряпками.

– Я в курсе, -бросила Лилия, скидывая мокрое пальто на спинку стула.

– Здесь что-то не так, -Кротов понизил голос, хотя в кабинете кроме них никого не было. – Это не просто убийства. Это… послание. Город уже шепчется. Говорят, появился святой, который милует страдальцев. Избавитель. Нам нужно этого”избавителя» взять, и быстро. Пока он не начал решать, кто еще “ страдает» и заслуживает его милости. И пока кто-то не решил ему подражать.

– Я работаю, – коротко сказала Лилия.

– Ты не работаешь, ты бегаешь по кругу, – Кротов устало вздохнул.-Все твои версии – ноль. Нет свидетелей, нет отпечатков, нет мотива в обычном понимании. Подойди с другой стороны. Кто он? Философ? Бывший врач? Психиатр? Социальный работник?

– Бывший кукольник, – саркастически бросила Лилия, глядя в окно на мокрый асфальт.

Кротов ее не понял.

– Что?

– Ничего, -махнула она рукой. -Я поняла. С другой стороны.

Вечером она сидела за столом, разложив фотографии всех четырех жертв и снимки «артефактов». Тряпки, пуговицы, нитки. Ее собственный «кукольник» – призрак брата – сегодня был особенно навязчив. Она чувствовала, как холодные, воображаемые пальцы сжимают ее виски каждый раз, когда она пыталась сосредоточиться. “ Ты ничем не лучше их, Лиля, – шептал внутренний голос, звучавший как его голос в десять лет. – Ты тоже просто терпишь. И ждешь, когда все закончится».

Она налила себе виски, выпила залпом. Жжение в горле на секунду перебило холод.

И тут зазвонил ее служебный телефон. Неизвестный номер. Она подняла трубку.

– Марч.

Тишина в трубке была живой, дышащей. Потом – голос. Мягкий, мужской, без возраста. В нем не был угрозы. Была… нежность. Жуткая, леденящая нежность.

– Лилия, – сказал голос. Он знал ее имя. – Я смотрел на тебя сегодня. У дома на Орловой. Ты стояла под дождем и курила. Твоя кукла… она была такой яркой. Она обвилась вокруг тебя, как плющ, и шептала тебе на ухо. Я слышал ее шепот.

Лилию бросило в ледяной пот. Она вцепилась в трубку с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

– Кто это? Кто говорит?!

– Ты носишь его с собой, да? – продолжил голос, не обращая внимания на ее вопрос. – Маленького мальчика-куклу. Он плачет. И заставляет плакать тебя. Это неправильно. Боль не должна быть тюремщиком.

– Говори, кто ты, тварь! – выкрикнула она, но в голосе была трещина. Лилия паниковала и… испытывала страх.

– Я тот, кто режет нити, Лилия, – голос прозвучал печально. – Я хочу помочь. Твоя боль… она заслуживает покоя. А не того, чтбы ты кормила ею свою ненависть к миру каждый день.

Щелчок. Гудки.

Лилия сидела, замороженная, с трубкой у уха. Потом медленно опустила ее. Она подошла к окну. На тротуаре напротив, под фонарем, стояла одинокая фигура в длинном, песочного цвета пальто. Он смотрел на ее окно. Слишком далеко, чтобы разглядеть лицо.

Он помахал ей. Медленно, как старый знакомый. Потом повернулся и зашагал прочь, растворившись в вечернем тумане и дожде.

В кабинете пахло кофе, бумагой и ее страхом. И едва уловимо, но неотвратимо – запахом старой шерсти пыльной ванили.

Игра началась. И охотник неожиданно оказался в одной клетке с тем, на кого охотился.