Читать книгу Такая невозможная жизнь - Мэтт Хейг - Страница 13

На самолете до Ибицы передо мной сидела молодежь, оживленно обсуждавшая ночные клубы. Новый, едва знакомый язык. Какой-то шифр.

– Итак… «Ушуайя» завтра, в понедельник «Ди-Си-десять» с «Цирколоко», «Амнезия» в среду, «Ушуайя», потом «Хай» в пятницу, «Паша» в субботу…

Мне пришло в голову, что я никогда не была молодой. Даже в двадцать один год я находила такое расписание – танцевать ночи напролет и спать на днем на шезлонгах под солнцем – утомительным.

Но это были милые молодые люди. Одетые во все цвета радуги, жизнерадостные, как лабрадоры. Они пытались сообразить, сколько им нужно денег на билеты, я посчитала и подсказала им, и они все разом выдохнули и пересмотрели свои планы. Бурно благодарили. Учитель всюду видит детей. Представляет, как бы они вели себя на уроке. Особенно те, что только покинули школьную скамью.

В самолете летели самые разные люди.

Непосредственно слева от меня сидел симпатичный испанец, длинноволосый, в шлепанцах, с татуировкой в виде пера на предплечье, спокойный, как буддистский монах, терпеливо пытающийся читать. Справа полноватая женщина средних лет, сильно надушенная, с поднятым воротничком, обращалась через проход к женщине по имени Валери с ледяным взглядом, сравнивала цены на недвижимость на Балеарских островах:

– На Ибице сейчас бешеные цены. Бешеные. Она снова вдруг стала шиком. Престиж и богема! Я бы выбрала какие-то другие острова. Менорку, а не Майорку для инвестиций. Так говорит Хэмиш. Рынок как раз для покупок. Знаю человека, который переоборудовал там усадьбу и учетверил ее стоимость! Учетверил!

Три женщины за тридцать, сидевшие впереди, собирались провести неделю в агроусадьбе на ретрите по йоге, но пытались выкроить время, чтобы посетить рынок хиппи и увидеть закат на пляже, чье название я забыла, едва услышав. Одна сказала, что намерена не писать посты в «Инстаграм»[12] и не заглядывать в «ТикТок» всю неделю.

Мальчик-подросток очень ласково объяснял маме про тиктокеров, ютуберов, рэпера по имени «Твенти Ван Севедж» и прочие символы нового мира, которые я на тот момент даже не надеялась понять. У него были такие теплые отношения с мамой. Я пыталась не думать о Дэниеле и просто радоваться за них. Мать была очень молода. Они сидели через проход от меня, и я видела их отчетливо. У матери были коротко стриженные черные волосы и футболка с надписью «Тейлор Свифт: Тур эпохи». Слово «эпоха» проникло в мой разум и отказывалось покидать его. Я думала о том, как войти в новую эпоху. Не просто перешагнув ряды надгробий на кладбище, но при жизни. Нужно подвести черту под тем, что ты делал до этого. В геологии это часто происходит после вымирания, верно же? Мезозойская эра закончилась массовым вымиранием динозавров из-за метеорита. Я гадала, начала ли я новую эпоху или же взяла с собой слишком многое. Это ведь и есть жизненное испытание? Двигаться вперед, не отрицая пройденное. Знать, за что стоит держаться, а что – отпустить, не разрушая себя. Стараться не быть метеоритом и динозавром одновременно.

А еще в переднем ряду рядом с туалетами сидела пара моего возраста, двое вежливо переговаривались, внимательно изучая книгу «Тайные тропы: Ибица и Форментера». Они обсуждали друг с другом то, что слышали об острове в передаче «Начни неделю» по Радио 4. Я загрустила. О, у них еще есть с кем разделить прогулки! Они выглядели такими уютными. Мне вспомнился документальный фильм о природе, в котором со светлой грустью рассказывалось о речных бобрах: чтобы запасти достаточно древесной коры, они находили себе пару на всю жизнь. И если один погибал до срока, другой был обречен.

В тот момент мне хотелось сжать руку Карла.

Ноги не вызывали проблем. Они не болели, разве что щиколотки чуть распухли, но к этому я уже привыкла. Я делала упражнения для икр, слегка шевелила ногами – танцевала медленный невидимый степ, чтобы кровь лучше циркулировала в венах. Мои бедра начинали затекать. Я старалась не думать об этом. Боль в суставах подобна скорби. Чем больше о ней думаешь, тем больше болит, но и не думать не можешь, потому что чертовски больно. Замкнутый круг.

Я ощутила, что похожа на памятник в своей молчаливой неподвижности: вот я сижу тут, посреди всей этой шумной жизни. Взглянула на кольца на левой руке. Обручальное кольцо и рубиновое помолвочное. Вспомнила, как Карл сделал мне предложение во второй раз, в библиотеке, где мы укрывались от дождя.

Я отказала ему в первый раз, за шесть лет до этого, в индийском ресторане в Халле, потому что мы были еще слишком молоды и кто-то должен был проявить здравый смысл.

Когда капитан самолета сообщил нам, на какой высоте мы летим, я изо всех сил сосредоточилась на красном камне, на воспоминаниях, которые скрывались в нем. А затем отвлеклась, прежде чем удариться в сентиментальность.

Кстати о воспоминаниях: по салону туда-сюда носили младенца. Мать целовала его в маковку, качала на руках. Когда-то мне было больно наблюдать такое. Тогда мне хотелось бросить преподавание просто потому, что приходится иметь дело с детьми – живыми, ездящими в школу на велосипедах, и их не сбивают фургоны! Я улыбнулась малышу, постаралась вложить в улыбку подлинное чувство. Но ребенок расплакался.

– Простите, – одними губами прошептала я его матери.

Она слегка насмешливо кивнула и усмехнулась мне.

Стюард торопливо прошел мимо, катя перед собой тележку с напитками, и я взяла у него джин с тоником, что было не вполне в моем духе и, возможно, не рекомендовалось с учетом недавней операции. Но я и так не слишком-то следовала рекомендациям врача.

Я должна была вставать, чтобы поддерживать циркуляцию крови в ногах, но слишком стеснялась, так что продолжала сидеть большую часть полета, делая упражнения тайком.

Потом мы попали в зону турбулентности. Клубным тусовщикам она понравилась.

Младенец снова заплакал.

Мы начали снижаться.

В иллюминатор я увидела скалистый берег, неровные зеленые холмы. Ленты золотых пляжей. Природный ландшафт тут и там был утыкан белыми домиками, кое-где виднелись скопления невысоких гостиниц и многоквартирных домов. Я заметила прибрежный островок в Средиземноморье. Головокружительно высокую необитаемую скалу – как я вскоре узнаю, ее называют Эс-Ведра. Даже тогда, еще сидя в самолете, до начала всех событий, я ощутила при виде нее ужас и изумление. Прислушайся я к этому чувству, я бы, возможно, так и не покинула бы аэропорт, а первым же рейсом махнула бы домой. Но тогда мои чувства были притуплены, и я понятия не имела, что меня ждет.

Наконец мы приземлились.

Когда все встали и принялись оживленно собирать ручную кладь с верхних полок, чтобы разъехаться по запланированным маршрутам, я какое-то время сидела тихо. Несколько раз медленно и глубоко вздохнула, просто оставалась на месте. Будто бы часть меня все еще находилась в облаках и мне нужно было дождаться, когда она спустится на землю.

Когда переносишь число с одной стороны уравнения в другую, это называется транспозицией. Я ощутила себя таким числом. Будто бы я не просто совершила короткий перелет в другую часть Европы, а меня транспонировали. Я пересекла невидимую границу, и теперь мне присвоят другой знак. Я обрету новую величину. Произойдет преобразование элементов уравнения. У меня возникло смутное, хоть и не новое для меня чувство, что я нарушила порядок вещей.

Аэропорт оказался роскошным. Стильным, светлым, блестел чистотой. И уже у выхода, возле ряда киосков, предлагавших в аренду автомобили, я обратила внимание на двух прощавшихся женщин. Обеим, подумалось мне, было под тридцать. Одна стояла спиной ко мне, блондинка. А другая была в очках, с непослушными пышными волосами, в джинсовых шортах и футболке. Я обратила внимание на футболку из-за изображенного на ней Эйнштейна. Того портрета, где ученый показывает язык. Женщина выглядела печальной. Они явно очень любили друг друга, но блондинка улетала куда-то. И я тихонько прошла мимо.

Темноволосая женщина увидела, что я смотрю на нее. Она улыбнулась – скорее инстинктивно, чем оскорбленная моим любопытством. По-доброму. От этого мне стало чуть легче в толчее аэропорта. Но я понятия не имела, что вскоре познакомлюсь с этой молодой женщиной, что мы даже подружимся. И я часто вспоминаю, как увидела ее сразу после приземления. Как это было странно. Краешек последовательности, которую даже теперь я улавливаю лишь едва.

Я вышла на улицу, и воздух обдал меня жаром, словно из печки.

Я огляделась, пытаясь сориентироваться. На здании большими красивыми буквами было написано: Eivissa[13]. На каталанском. Ибица – испанский остров, и жители говорят по-испански, но каталанский считается вторым государственным языком.

Eivissa. Хорошее слово. Похоже на «обещание». Мне еще предстояло выяснить, что именно оно обещало.

Я поняла, насколько я обезумела. Что я вообще творю? Я не знала на острове ни души. Я не была за границей много лет. Не говорила по-испански, знание языка ограничивалось «muchas gracias», «por favor» и «patatas bravas»[14]. И все же – вот она я. Без сомнения, здесь. Без сомнения, транспонирована.

За границей. Одна. И уже слегка напугана.