Читать книгу Речки - Михаил Соболев - Страница 2

Утром вставать не хотелось, на нагретой ещё с вечера печи сладко и хорошо спалось. Его ночной сон был прерывистый, из-за того, что отелилась корова Ласка, живущая в сенцах, где у неё было отдельно отгороженное место. Родители много суетились, боясь прозевать момент отёла и заморозить новорождённую жизнь маленького животного.

Проснувшись, Стёпка первым делом свесил голову и посмотрел в чулан, куда поместили родившегося ночью телёнка. Тот стоял, смешно раскорячившись, на тонких и мелко дрожащих ножках. Похож он был на свою мать, имея густую шёрстку серого цвета с большими коричневыми вкраплениями и белое пятно во весь лоб.

– Назовём его Яшкой – обратился Кочубей к старшей сестре, заметив, что та проснулась и тоже рассматривает телёнка, тихо смеясь над его попытками передвигаться на неуверенных, слабых ещё ножках.

– Почему Яшкой, а вдруг это девочка? – резонно засомневалась сестра.

– Ну, если девочка, тогда ты будешь имя придумывать, – миролюбиво согласился брат.

Телёнок вдруг замер и уставился на детей большущими широко раскрытыми тёмными глазами, чем-то похожими на маленькие чайные блюдца, будто что-то хотел им сказать. Посмотрев неотрывно на детей некоторое время, он, смешно боднув несколько раз воздух, чуточку попытался подпрыгнуть вверх, а затем, видимо, передумав, начал естественный процесс опорожнения наполненного своего пузыря. «Ароматный» запах мочи поплыл по всему дому.

– Гляди, как писает, – изрёк разумный вывод Кочубей, обращаясь к сестре, – это Яшка, бесспорно, так девочки не делают. Сестра, сожалея, что не ей будет принадлежать первенство в присвоении имени родившемуся телёнку, была вынуждена молча уступить разумному доводу.

– А я тоже буду звать его Яшкой, – явно подлизываясь, внёс своё предложение их самый младший брат, разбуженный разговором.

Село, в котором родился и жил Стёпка по прозвищу Кочубей, расположилось на двух длинных холмах протяженностью около трёх километров. Причем один холм, назовем его левым, если держать ориентир по текущей внизу небольшой речушке, впадающей в Красивую мечу, что течет в Тульской области, был выше другого. Оба холма разрезались перпендикулярно реке большими оврагами, в которых в летнее время собирали ягоды, пасли домашнюю скотину и косили траву. В верховьях же своих эти овраги заросли не только кустарником, но и большими деревьями. Весенней распутицей овраги вскрывались и на радость детей становились временными границами, разъединяя поселение на отдельные острова со своими играми и забавами, куда остальным жителям было просто невозможно добраться.

Местное население именовало место своего прожития по-разному: кто селом, кто посёлком, а кто пренебрежительно деревней, мотивируя тем, что когда-о здесь находилось большое количество домов, а теперь их по пальцам можно пересчитать, разве что около сотни с натугой наберётся.

– Ты ещё городом нашу глухомань назови, – резонно возражали соседу, когда слышали в беседе престарелых людей слово «селянин».

Кочубей, получивший своё прозвище за живой и непоседливый характер, а также подражание известному историческому герою, о котором услышал от старших, обсуждающих фильм «Кочубей», жил на правом, более низком холме, если смотреть по течению реки от её начала. Это слово ему так понравилось, что на вопрос взрослых: «Ты кто?» – гордо отвечал: «Я Кочубей!»

Родился Стёпка зимой, и, видимо, она ему нравилась более всего из всех времен года. Белый снег лежал повсюду пушистым покрывалом с большущими сугробами, в которых дети делали пещеры и различного рода затейливые извилистые ходы, воображая себя великими воинами-первопроходцами или древними людьми.

– Вставайте, лежебоки, – ласково позвала мама, приподняв занавеску на печи, – посмотрите на улицу, там зима к нам в гости пожаловала.

Детей не надо было просить дважды, они кубарем свалились с печи и, разобрав приготовленные мамой сухие и тёпленькие валенки, накинув зимнюю одежду, заторопились из избы на свежий воздух. Кругом лежал белый-белый, будто сахар в мешке, хранившийся в чулане, нежный и мягкий снег. Замерев от восторга, дети некоторое время зачарованно смотрели на снежное покрывало и на то, как лёгкие снежинки, тихо кружась, осторожно падали на землю.

– Ну, теперь в войнушку наиграемся! – восторженно засмеялся их младший брат Илья и, быстро слепив снежок, лихо запустил его в пробегавшую мимо по своим неотложным делам соседскую собаку.

Радостно воодушевлённые дети начали лепить снежки, бросая их в воображаемые мишени, недостатка в которых не наблюдалось, поскольку несколько старых кастрюль висело на заборе.

– Снежную бабу давайте лепить, – предложила сестра.

– С красным носом из морковки, – подхватил младший.

– И обязательно в котелке, – добавил Кочубей, – на голову старый горшок наденем, вот будет потеха.

С удвоенным усердием дети начали катать большие снежные скатки и, обливаясь потом, соорудили из них бабу с котелком, красным носом и старой метлой, ветки веника которой торчали, растопырившись в разные стороны.

– Надо метлу убрать, – заявила сестра, критически осмотрев завершённое ваяние.

– Чем не хороша метла? – живо заинтересовался Илья.

– Нет, надо лопату, – объяснила сестра, – поскольку мести ничего не нужно, а вот много снега убирать придётся, и она будет постоянно напоминать нам об этом.

– Тогда давайте поставим метлу с одной стороны, а лопату прикрепим с другой, будет баба, убирающая и подметающая, – внёс свою лепту в живое обсуждение Кочубей.

Придя к общему согласию, добавили снежной бабе лопату и вставили ещё глаза из чёрных угольков.

– Ух ты, прямо как настоящая! – похвалила детей вышедшая из сенцев мать. – А теперь, рукодельные, – завтракать!

На завтрак была горячая картошка, сваренная в чугунке, и распаренная свёкла, поджаренная на сковородке.

Стёпке очень хотелось молока. Будто угадав его желание, мама успокоила:

– Сейчас молоко ещё горькое, и оно годно только для маленького телёночка, но через некоторое времястанет нормальным.

Чуть сожалея, Кочубей нехотя согласился:

– Ладно, ради Яшки, судя по всему, придётся потерпеть. – Затем великодушно одобрил, будто давая своё разрешение: – Главное – пусть быстрее растёт, мы с ним вскорости играть будем.

– Кочубей, – орали с улицы соседские мальчишки, – выходи, пойдём на палках кататься.

Он быстренько надел ещё не совсем просохшую одежду и выскочил на улицу, прихватив тут же увязавшегося за ним младшего брата, украдкой, боясь недовольства матери, которой надо помочь с обедом, сестра тоже увязалась с ними. Дети, взяв старенький топор, отправились в ближайший осинник для вырубки не очень толстых, ровно растущих палок.

– Выбирайте строго под свой рост, – посоветовал самый старший из них, Лёшка по кличке Донец, делающий любую вещь основательно и вдумчиво, как и его отец, плотник дядя Митя, на сельский лад Донец, или среди уважительных мужиков, желающих ему угодить или польстить, – Митряй, но более отвлечённо – Митрий.

Кличка Донец перешла к его отцу от деда, а тот получил её от своего прадеда, а тот, ещё раньше по генеалогическому древу, от прибывшего на поселение и первым осевшего на приглянувшемся ему и супруге приветливом месте. Приехали они с Дона, имея на руках семилетнего сынишку, который, оглядев окружающие места с многочисленными оврагами, наполненными талой водой, воскликнул:

– Мама, папа, смотрите, здесь одни речки повсюду текут.

С тех пор так и повелось – Речки да Речки.

Обустроившись, прапрадед в очередной раз поехал в город закупиться товаром для разрастающегося хозяйства, где встретил бывших станичников с Дона и на вопрос «где ты теперь живёшь?» ответил, что в деревне Речки.

С годами к нему подселились другие, ищущие свободную и сытую жизнь, да ещё кое-кто из родственников; маленькая деревушка постепенно превратилась в село, которое и было зарегистрировано в учётных книгах районного начальства.

Лешка Донец помог каждому согнуть на длину стопы выбранные палки, встав на которые и держась согнутыми в локтях руками можно было лихо спускаться с относительно пологого склона оврага, оставляя за собой две борозды.

– Главное – в спуске удержаться на, – вразумил он каждого на правах старшего, уже посещающего школу и имеющего богатый опыт, накопленный от общения со старшим своим братом в подобном развлечении.

Катались чрезвычайно увлечённо, придумывая разные варианты спуска для того, чтобы в соревновании непременно стать первым. Надо было съехать сначала прямо, потом наискосок, а затем зигзагообразно или извилисто, не убирая палки из-под ног. Вышеназванные варианты спусков постепенно усложняли, подыскивая более крутой склон.

– А слабо скатиться между размеченными палками, воткнутыми по прямой линии? – подал вопросительно голос Колька Сопля. Он получил кличку за вечно исходящий соплями красноватый от неоднократной простуды нос, одногодок Лёшки Донца и тоже посещающий школу. Это дельное предложение было с воодушевлением встречено катающимися с незамедлительным опробованием и усовершенствованием.

Домой разошлись только с наступлением сумерек. Одежда почти у всех была мокрой и изрядно тяжёлой.

– Мама, есть хотим, – заявили братья, как только переступили порог своего дома.

– Да это и понятно, – поддержала мать и сочувственно, с небольшой иронией в голосе добавила: – С пашни небось приехали, весь день усиленно за сохой ходили, поди, хорошо, с усердием пахали.

Дети, радостные и довольные, только широко улыбались в ответ, принимая её шутку.

– Мойте руки и садитесь за стол, сейчас щами кормить буду, они, поди, в печи хорошо притомились, – сказала довольная счастливыми, в весёлом настроении отпрысками мать.

Она достала из тёплой печи чугунок с горячими щами, разлила детям в глубокие миски и раздала по большому куску мягкого домашней выпечки хлеба. Вначале дети весело галдели, наперебой рассказывая матери о своих успехах на горке, не забывая при этом усиленно работать деревянными, расписанными под хохлому ложками, но насытившись и осоловев от еды, начали клевать носом, постепенно умолкая.

– Дети, вы, я вижу, так ухайдакались на своих горках, что уже засыпаете, – с сочувствующим пониманием заметила мать, живо вспоминая своё навсегда ушедшее детство, порой радостное, а порой не очень.

Затем, переодев каждого в сухую и лёгкую, из дешёвенького ситца одежду, отправила на тёплую печь, радуясь тому, что они не только накормлены, но, что не менее важно, здоровы, веселы и с завидным аппетитом.

Вначале зимы, когда снега еще было мало, а морозы сковали речку крепким, прозрачным и скользким льдом, Кочубей с младшим братом и соседскими ребятами стали увлечённо играть в хоккей. Качество замерзающего льда они старались добросовестно проверять каждый день. Приходили на речку и пытались, осторожно скользя, продвигаться к её середине. Лёд подозрительно скрипел и шумно трескался, издавая неподражаемый летящий звук, чем-то похожий на затухающий ружейный выстрел, оставляя на гладкой поверхности белёсые полосы, будто небесная молния зигзагообразно чертила свой быстрый, едва уловимый след.

– Давайте вон тот пень, валяющийся на берегу, обвяжем верёвкой и протащим на другой берег, – предложил Кочубей, – и тогда поймём, можно ходить по всему льду речки, а не только по краю, или нет.

Сказано – сделано, его сосед, живущий по левую руку от дома, если стать к нему спиной, с обидным прозвищем Пискун (получил кличку от своей матери, ласково и любовно зовущей своё чадо в раннем возрасте «Пискля»), быстро обернулся, сбегав домой, и уже держал в руках необходимый для их задумки подсобный материал.

– Держи, – с гордостью за возможность отличиться перед друзьями отдал Кочубею старые вожжи – похвастал, что у отца слямзил, благо их редко используют, разве что когда в лес по дрова ездят, так что не скоро хватятся.

Хотя был Пискун трусоват и жаден, но Стёпка ему завидовал, потому как он был из «богатой семьи» лесника, носил одежду и обувь всегда чистую и добротную, купленную в городских магазинах, почти не штопаную, а значит, без разноцветных заплаток, соответствующую нужному размеру.

Тяжёлый, набухший за многие годы лежания на берегу старый пень не проваливался, но лёд под его тяжестью прогибался, опасно скрипел и трескался, издавая стреляющие звуки, грозя лопнуть в любую минуту. Выходить на него было опасно, и желающих оказаться в тёмной ледяной воде не находилось. Ближе к праздничной дате седьмого ноября мороз наконец-то сжалился над детьми и крепко сковал речку прозрачным толстым льдом.

– Кочубей, вставай, – тряс его, пытаясь разбудить, младший брат, и когда тот открыл глаза, радостно выдохнул: – Лёд заморозился.

– Да врёшь ты всё, мы его вчера поздно вечером испытывали, тонкий он ещё, – сонным голосом высказал своё неудовольствие Стёпка и, не желая далее вести никчемный, по его глубокому разумению, диалог, отвернулся к стене, готовый снова продолжить так неожиданно прерванный утренний, самый сладкий сон.

– Да я сам видел, как сосед сегодня с вёдрами, полными колодезной воды, по нему шёл, идём в хоккей биться.

Собрались одним духом, наспех проглотив завтрак и даже толком не разобрав его вкуса, выскочили на морозную улицу, прихватив в сенях давно приготовленные самодельные клюшки, уже не раз испытанные в игре на подмороженной и скользкой, неоднократно политой осенним дождём земле.

Соседские пацаны уже были на речке, опробуя лёд и лениво переговариваясь, перекидывали шайбу друг другу, отрабатывая точность удара.

– Делимся на две команды по считалке, – с ходу взял на себя инициативу Стёпка и, оглядев ребят, начал необходимую в таких случаях считалку: – Раз, два, три, четыре, пять – выходи, иди играть.

Для сражающихся игроков, справедливо поделённых на две команды, время перестало существовать с первой же минуты, когда произошёл вброс шайбы (ею служила измятая до неузнаваемости консервная банка). Разгоревшимся страстям на речном хоккейном поле мог бы позавидовать любой спортивный клуб большущего мирового пространства.

В азарте игры дрались часто, но без злопамятства, после нескольких обоюдных в горячке ударов в голову или в другие незащищенные части тела (применять клюшки при этом считалось большой подлостью) быстро остывали и снова становились страстными противоборствующими игроками.

– Ты зачем шайбу рукой схватил? – подскочил к высокому и крепкому Пузырьку (получил кличку за крупные габариты, несмотря на свой возраст, и всегда носил объёмистую одежду, будь то ватная фуфайка или перешитые под него отцовские штаны) разгорячённый в игре Кочубей.

– А затем, что ваша команда нарушает правила и забивает шайбу ногой.

– Ну и что, ногой тоже можно.

– Нет, нельзя, это вам не футбол, – и, недолго думая, ударил Стёпку кулаком в лицо.

Задохнувшись от возмущения, Кочубей ринулся, будто увиденный совсем недавно в кино разъярённый гладиатор, на обидчика, изрядно его поколотив.

После неоднократных, подобных этой, драчливых стычек Кочубей пришел к самостоятельному выводу – битыми могут быть не только ровесники, но и те, кто постарше, главное – не показывать, что боишься, смело идти в наступление.

Был он небольшого роста, но крепко сложен, чем-то напоминающий гриб-боровичок с коричневыми веснушками вокруг носа и задорно торчащими во все стороны, не знающими расчёски вихрами.

– Главное в драке – не терять головы, а постараться, чтобы ответные удары всегда достигали цели, – учил его старый дед Архип, с которым малец сдружился, часто пропадая в кузнице, где тот работал, он взял за правило делать наставления смелому мальчишке, которому старался по мере возможности помогать.

Поэтому хоть и часто ходил Стёпка с расквашенным носом, связываться с ним лишний раз опасались, боясь получить целенаправленно сдачу без предварительных перепалок и ненужных выяснений обстоятельств.

Коньки мало у кого были, гоняли шайбу в валенках с калошами. Кое у кого и находились старенькие «снегурки», подвязываемые к большой, не по размеру обуви, доставшейся от старших братьев, ремёнными петлями, но для игры совершенно бесполезные, ибо слабо держались на ногах. Зато на них было удобно скользить не спеша по всей длине значительно обмелевшей речушки из конца в конец деревни или села, как кому взбредёт в голову её называть.

Своих коньков в семье Кочубея отродясь не было, их приходилось заимствовать за определённую мзду в виде обещания таскать скатившиеся с гор чужие санки в необозримом будущем, когда ляжет твёрдый снежный покров.

– Петька, дай прокатиться, – часто просил он Пискуна, но тот за просто так ничего давать не хотел.

– А будешь за меня с Пузырьком драться, если обидит?

Желание обладать скользкими коньками было так велико, что приходилось соглашаться и держать обещание при случае, если Пискуна обижали.

– Ты, Пузырёк, Пискуна больше не трогай, – заранее предупредил он драчливого одногодка в тот же день, не желая откладывать в долгий ящик данное обещание, – он мне коньки обещал дать покататься.

– Ну, если коньки, тогда конечно, – дал добродушное согласие не желающий в дальнейшем иметь неприятные стычки с бесшабашным Кочубеем Пузырь.

Было приятно мчаться на конках по скользкому льду, внимательно смотря вперёд, лихо объезжая опасные места, дабы не угодить в полынью.

На реке, ближе к вечеру, собиралось много не только мальчишек, но и девчонок, особенно тех, у кого были коньки, да ещё, на зависть подругам, на специальных ботинках, как правило, белого цвета, купленных в городском спортивном магазине.

Под зеркально-прозрачным льдом можно было видеть рыб, безбоязненно проплывающих на небольшой глубине.

– Смотри, смотри – голавль, – подозвал Стёпку Пискун на правах маленького хозяина, делающего неоднократные уступки за очередную мзду и явно перед ним заискивая.

Кочубей прилёг к нему на лёд и увидел, как никуда не спеша большущий голавль стоял неподвижно на глубине, лишь изредка шевеля красивыми плавниками и хвостом.

– Надо придумать, как его изловить, – громко помечтал Кочубей, – знатный обед бы получился.

– Так можно пешнёй с крюком, – подсказал Пискун.

– Больно шустрый ты, – не одобрил его совет Кочубей, – у кого из нас хватит сил лёд пробить, да и пешню где сможем взять?

– Я у отца позаимствую, – тут же заверил Пискун.

– Не стоит, – остудил его пыл Кочубей, – ещё утопим крюк, надерёт тебе отец задницу так, что неделю из дома не выйдешь, да и мне обязательно перепадёт.

Окончанием хоккейной баталии служил сигнал от керосиновых ламп, зажигаемых в домах для освещения, да и шайбу уже невозможно было разглядеть, как ни старались. Домой приходили в сумерках, уставшие, счастливые и охрипшие от постоянных споров и выяснения отношений непременно на повышенных тонах.

– Ну, наконец-то соизволили домой прийти, – для видимого порядку ворчливо встречала мама, усаживая за стол ужинать, обязательно говоря при этом: «Чем Бог послал». А Бог посылал им картошку, пшённую или гречневую кашу, заправленную подсолнечным маслом, а ещё макароны. Не очень-то, конечно, большая роскошь, но на жизнь хватало, мяса вот только редко когда перепадало.

Накормив детей, засыпающих на ходу, мать раздела каждого и отправила спать, развесив мокрую одежду для просушки поперёк горячей дымовой трубы, расположенной почти под самым потолком.

Несмотря на большую занятость по хозяйству, многие мужчины, имея на руках огнестрельные ружья, не могли отказать себе в удовольствии поохотиться на зайца по первой пороше. Условившись заранее, ранним утром собрались на окраине деревни неподалёку от мельницы Донца.

– Ну, Митряй, ты будешь у нас сегодня за главного, – как можно торжественнее сказал Авдей, муж бригадирши, выразив почтение от собравшихся соседей, подошедшему с гончей Донцу.

– Почему я? – озадачился Донец, стараясь не показать довольного виду от такого обращения.

– Видишь ли, – Авдей, подыскивая нужные слова, сначала полез пятернёй туда, где обычно у мужика сосредоточены все мысли, – ты регулярно на охоту ходишь, повадки зверя знаешь, и вон собака охотничья у тебя есть.

– Ну что же, – поломавшись для виду, не сразу согласился Донец, – раз общество просит, вынужден подчиниться.

Он быстро и по делу рассказал о заячьих повадках, на которых они сегодня приготовились идти.

– Поскольку зайцы кормятся ночью, охотиться на них следует утром, когда они, наевшись, отправляются отдыхать. Сначала стараются запутать свой след, а затем лечь в укромном месте, оборудовав себе лежбище. Если собака поднимет беляка, то, убегая от неё, он идёт по кругу. Поэтому охотник должен идти навстречу гону, стараясь по голосу гончей точно определить нужное направление. Нам следует идти широкой цепью на значительном расстоянии друг от друга по озимому полю в сторону колхозного сада. Поскольку зайцы в это время питаются корой плодовых деревьев и молодыми побегами озимых, только чуть-чуть присыпанных снегом, большая вероятность их обнаружения.

Внимательно выслушав доходчивую информацию Митрия, охотники отправились за добычей, приготовив заряженные мелкой дробью патроны для ружья. Гладкоствольные охотничьи двустволки или одностволки полагалось держать на предохранителе на всякий непредсказуемый случай, твёрдо веря в расхожее у охотников мнение о том, что ружье иногда само по себе два раза в год стреляет.

Где-то через час молчаливого созерцания охотничьих угодий многие, услышав собачий лай, приободрились, тщательно прислушиваясь и стараясь угадать, на кого погонят зайца. Через минут двадцать тревожного ожидания раз за разом прозвучало два выстрела, и истошно радостный крик довольного охотника огласил окрестности.

– Я это, я, я убил, я прямо с одного выстрела, – не в силах сдержать восторга, хвастал Николай, впервые вышедший сегодня на охоту. – В армии призы не раз брал, здорово стрелял, командир всегда благодарил, пожимая руку.

Он, держа подстреленного зайца на вытянутой руке, показывал его подходившим охотникам и почти каждому неудержимо хвастал, придумывая всякий раз новые сведения о своих огнестрельных талантах.

– Командирскую руку-то поди до сих пор помнишь? – поинтересовался вездесущий Григорий, из-за отсутствия ружья не принимавший участия в сегодняшней охоте, но подошедший порадоваться их успехам, в глубине души надеясь на халявную выпивку, может быть, даже, если повезёт, конечно, то и с закуской.

– А как же иначе, – удивляясь вопросу и не подозревая издевательского подвоха, ответил Николай, – часто, часто пожимал, поскольку стрелял я дай Бог каждому, с одного разу, бывало, наповал.

– То-то я наблюдаю, что правая рука твоя уж больно грязная, видимо, давненько не мыл, для большой памяти о своём командире, – заключил Гришка, почёсывая затылок.

Прислушиваясь к разговору, мужики, понимающе улыбаясь, отворачивались, тихонько посмеивались, стесняясь обидеть хвастливого охотника.

– Приглашаю сегодня всех на обед с зайчатиной, – окончательно расщедрился Николай, передавая зайца своей зардевшейся от общего внимания дородной хозяйке.

Зима с каждым днём всё больше вступала в свои права. В декабре снегу навалило под самые окна, и любимым занятием детей стало, лёжа на тёплой печи, наблюдать, как обильно он сыплется, будто из большого ведра или лохани, похожей на ту огромную и деревянную, стоявшую в хлеву, служившую кормушкой для коровы. Он образовывал замечательные горки, наметая высочайшие сугробы, в которых днём, теперь уже в реальности, рыли глубокие пещеры и оборудовали извилистые траншеи для игры в прятки или очень популярную у детей, азартную войнушку.

Утром, когда ещё не совсем рассветало, малые дети, ещё свободные от учёбы в школе, собирались на большой горе у колхозных деревянных амбаров, чтобы покататься на обледенелой дорожке, уходящей на мост, перекинутый через реку. С собой приносили деревянные корыта или небольшие старые тазы, которые, не имея направляющих полозьев, летели с горы, вращаясь вокруг себя, к немалому удовольствию их владельцев. Редко у кого в руках были купленные в магазине санки, но они особой популярностью у детворы не пользовались, поскольку скользили только по прямой линии.

– Эге-эге-эге-гей, поберегись! – кричал всякий раз Кочубей, несясь в набирающем скорость, вращающемся деревянном корыте, не имеющем направляющих полозьев, украдкой позаимствованном у поросёнка. – Кто не успел отскочить в сторону или зазевался, широко разинув рот, я не виноват.

– Давайте поезд запустим, – предложил Донец (накануне он простыл, и ему запретила учительница посещать школу целых три дня, чтобы ненароком не заразить других).

Дети с удовольствием начали примыкать к поезду, формируя вагончики. Вначале запускался «паровоз» (санки объёмистые и длинные на три человека), его потихоньку на небольшое расстояние спускали с верхнего уклона горы, не давая уехать, держали. Затем цеплялись «вагончики» от трёх и более человек, лежащих в своих посудинах лицом вниз или сидящих торчком, будто деревянные, осторожно вырезанные из дерева кругляши, только в лохматых шапках.

– Пошёл, – загудел Лёшка, подражая паровозу, отдав команду, затем с силой сделал несколько отталкивающих шагов и уже на полном ходу запрыгнул в набирающие скорость санки.

К вагончикам с двух сторон, бросались другие опоздавшие дети со своим транспортом или без такового, имея цель прицепиться к уже набравшему приличную скорость поезду. Он, будто гигантская змея, извиваясь на склоне, визжа и заливаясь от переполняющихся через край восторгом детских сердец, несся на мост. Задача «машиниста» заключалась в том, чтобы непременно направить хохочущий поезд в нужное русло. Как правило, паровозом всегда управлял более крепкий паренёк, имеющий хорошие санки с металлическим полозом. Поскольку такие имелись только у Донца, то он и был бессменным машинистом, гордясь и красуясь иногда перед девочками, особенно в праздничные или воскресные дни, когда их собиралось на горке «великое множество», по глубокому утверждению вездесущих пацанов.

Особо увлекательным был момент, когда взрослая баба, идя на работу, вдруг вспомнив свои молодые годы, решалась прокатиться с обледенелой горки на своих двоих. Надеясь на добротные валенки, засунутые в новенькие блестящие галоши, твёрдо веря, что скатится не падая, она, чуть присев для устойчивости, смело отправлялась в путь.

– Расступись, мелюзга, – криком предупреждая об опасности, что движется хорошенькая, добротно откормленная тушка, она, не удержавшись всё-таки падала где-то на середине горы, продолжая движение с воем в снежном вихре, с задравшейся выше головы цветастой юбке с воланами и приятными на вид оборочками, обнажив исподние шаровары, неслась далее до самого моста на красных окороках, вызывая неподдельный интерес и восторг окружающих.

Кульминацией катания и самым увлекательным был момент спуска с обледенелой горы одновременно нескольких длинных поездов. Поднимающиеся в гору для очередного спуска, завидев идущий навстречу поезд, бросались в его гущу, прямо на сидящих или лежащих пассажиров. Побросав свои подручные средства, которые, став неуправляемыми, тоже неслись вниз в снежном завихрении, сбивая с ног зазевавшихся. Задорный детский смех и радостный гомон стояли на горе с утра до позднего вечера.

– Здорово сегодня! – подвалил к Кочубею сосед Пискун, ожидая одобрения.

– Хорошо будет, когда взрослые придут, – не особо приветливо разделил его восторг Стёпка, всякий раз ожидая от него какой-нибудь пакости, за что и был неоднократно бит.

С приходом из школы более взрослых парней и девушек, а также освободившихся от работы, весёлая гора получала дополнительную энергию и стимул. Их с необыкновенным воодушевлением встречала детвора, от души радуясь своим старшим братьям и сестрам.

Иногда взрослые брали украдкой настоящие взрослые санки, которые стояли на конюшне и использовались исключительно для торжественных выездов, на Масленицу или свадьбы. Красиво изогнутые полозы с большим загибом спереди ласкали взгляд, были большой гордостью местного плотника Митрия – Донца (его правильно величать надо было бы Дмитрий, но об этом как-то людьми напрочь забылось), смастерившего их с любовью и большим усердием.

У Донца были золотые руки, он сам сработал себе ветряную мельницу, которая на зависть всей деревне молола муку грубого помола, годную для аппетитной подсыпки в корм домашним животным, и вырабатывала электричество. В колхозе он не работал, а занимался наймом, подряжаясь к соседям для ремонта прохудившейся крыши, перестилкой или укладкой нового деревянного дощатого пола, поправкой обветшалого и значительно развалившегося крыльца. В зимнее время занимался изготовлением мебели, ловко украшая её занимательной резьбой.

– Всех малышей в середину, – как всегда, распорядилась, будучи в хорошем настроении, раскрасневшаяся на морозе соседская Маня, одна из самых лучших и верных друзей Кочубея. В летнее время она часто брала его с собой на залежи за ягодами, в лес по грибы или купаться в реке, где старательно и ненавязчиво научила его плавать.

Дважды детей просить не надо было, они будто горох посыпались вместительные сани, расталкивая друг друга, заранее предвкушая замирание своего маленького сердечка и ни с чем несравнимое улётное наслаждение. Двое рослых парней, став одной ногой на полоз, держа другую в воздухе, крепко ухватившись за передние полукруги, направляли движение. Вовремя спуска к ним старались по мере своей изворотливости, гибкости и удали прицепиться поднимающиеся для очередного спуска и уже получившие удовольствие случайные пассажиры.

– И-и-и… пошли-пошли-пошли, залётные! – закричала Маня. – Рули, парни!

С непередаваемым, замирающим на самой высокой ноте восторженным визгом детворы санки понеслись вниз, набирая скорость. Странно, но почти никогда не было случая, чтобы они изменили траекторию спуска, перевернулись или попали в речку. Прогрохотав по посту, сделав небольшой прыжок не менее пяти метров, от которого довольные удачным спуском детские сердца на едва уловимые секунды замерли и упали куда-то, они плавно продолжили свой путь по гладко накатанной дороге, постепенно замедляя ход. После останова все дружной толпой тащили сани снова в гору с небывалым воодушевлением. Увлекшись после очередного спуска, дети не сразу заметили спешащую к ним большущую и разъярённую, будто сорвавшийся с цепи колхозный бык Тимофей, угрозу.

Изрыгая матерные слова и обильно брызгая слюной, к ним устремился подручный главного конюха дядька Ляксей по прозвищу Рычажок (это была его негласная кличка, которую он получил за часто применяемую в разговоре присказку в возмущенном состоянии и непременно заикаясь при этом, – ры-ры-ры-рычажком прибью).

– Опять, окаянные, санки с конюшни уперли, – кричал Ляксей, с гневным видом размахивая кнутовищем, – ры-ры-ры-рычажком по спинам-то поганым с нашим большим удовольствием ужо пройдусь, прибью окаянных!

Передвигался он всегда на полусогнутых ногах, с неизменным малахаем на лысой голове, независимо от времени года, будь то крепкий мороз или невыносимая жара, с палкой или небольшим кнутом в руке, которые никогда в дело не пускал, а только грозился, сотрясая застоявшийся воздух.

Однако прибивать было уже некого, детвора сыпанула в разные стороны быстрее дроби, летящей из охотничьего ружья. Не застав никого, на ком бы можно отвести душу и успокоить свой гнев, подручный главного конюха, прицепив праздничные санки к своим розвальням, угрожая неизвестно кому, сердито обращаясь в пустоту, ко всеобщему огорчению присутствующих, потащил их на конюшню.

– Чего рты раззявили? – обратился Кочубей к своей успевшей подружиться в постоянных играх небольшой группе подрастающих вместе с ним соседских мальчишек. – Айда за своими самодельными санками, которые, брошенные за временной ненадобностью, валяются у подножия обледенелого спуска.

И ещё долго, до самой полутьмы, на укатанной горе слышался их весёлый и крепкий на морозном воздухе, увлечённый гомон и ухарский смех.

Зимний снег от морозов постепенно превратился в наст, кататься по которому было особенно легко и приятно. В один из утренних дней Стёпка, проснувшись, всерьёз задумался над тем, чем бы сегодня заняться, поскольку ежедневные катания с горки начали понемногу надоедать.

– Кочубей, давай соревнования устроим по спуску с горы на палках, – с хитрющей улыбкой предложила сестра Нина за завтраком.

– Давай, – долго не раздумывая, согласился он и заинтересованно спросил: – Что получит победивший?

– Пряник, – загадочно, будто владея какой-то важной тайной, выдала сестра.

– Пряник, – изумился Стёпка, – где это мы его возьмём, никаких праздников особо не намечается?

– Мама ушла в соседнюю деревню за солью и подсолнечным маслом, обещала пряников в лавке купить.

– Мы согласны! – в один голос закричали обрадовавшиеся браться.

Илья уже давно прислушивался к их разговору и быстро примкнул, заинтересовавшись беседой. Пряники в их доме были не частыми гостями, и, предвкушая вкусное чаепитие, они дружно стали собираться на горку, бурно обсуждая правила предстоящих соревнований на гнутых палках, используемых ещё в начале зимы.

– Условия спуска менять не будем, – бескомпромиссно заявил Кочубей, – сошёл с палки, спуск не засчитан, после третьей попытки вообще выбываешь, если она окажется неудачной.

На столь резонные и справедливые требования никто возражать не стал. Твёрдый наст снежного покрова звонко скрипел под каждым шагом детей, и для разминки они некоторое время катались без палок. Валенки, заправленные в резиновые калоши, хорошо скользили по лежалому снегу. Чем круче был склон, тем эффектней и бойчее оказывался спуск. Кому быть чемпионом, выясняли долго, каждый владел гнутыми палками почти виртуозно. Когда же приступили к зигзагу, всё стало наглядно понятным, расставив всё на свои места, не вызывая инакомыслящих суждений.

Кочубей слишком спешил и горячился, поэтому первым выбыл из борьбы, сестра оказалась более спокойна, однако победителем всё-таки стал младший. Его палки были будто приклеены к валенкам и держались на удивление плотно, оставляя на спуске красивый зигзагообразный след с обязательным ближним объездом заранее установленных ориентиров. Солнце ласково освещало холм, на котором катались увлечённые и разрумянившиеся на морозе дети, почти не замечающие слепящую белизну снега, заставляющего щуриться при этом слезящиеся глаза.

– Думаю, нам пора домой, – прервала сестра самоотверженных в игре братьев, – мама уже должна вернуться, вон солнышко стало совсем другие тени отбрасывать, напоминая о позднем времени.

Ребятишки не стали возражать, захватив свои нехитрые приспособления для катания, дружно отправились домой на заслуженное в равной борьбе пряничное чаепитие, твёрдо веря, что мама уже пришла домой. Обед сегодня был особенно вкусным, мама приготовила лапшу домашнюю с курицей.

– Осторожно, детки, горячий, – водрузила мама на стол тяжёлый чугунок и, убрав рогач в приступок тёплой печи, предупредила: – Всем, кто съест полную порцию лапши, выдам тульский медовый пряник.

Детским ответом ей стали быстро и прилежно работающие лёгкие, вырезанные из просушенной липы деревянные ложки. Чай пили, смакуя с пряником, стараясь оставить до следующего раза. Однако сил для подобной экономии ни у кого не хватило, никто из детей не заметил, как их пряник незаметно исчез во рту, хотя и мелкими порциями. Значительно разомлев от еды, уставшие дети рано легли спать.

Разбудило Кочубея тихое жужжание веретена прялки с лёгким постукиванием большого колеса. Мама пользовалась прялкой, привезённой ещё из Каталовки (большая деревня около города Ефремова) и доставшейся ей по наследству от матери. Прялка была очень старой, но исправно выполняла свою работу, выдавая пряжу, наматываемую на веретено. Из пряжи мама вязала тёплые варежки и носки, которые, по её абсолютной уверенности, на детях будто пожирались вездесущим огнём.

– Мама, расскажи сказку, – попросил Стёпка, перебравшись на старый сундук, в котором хранились различные женские вещи.

Немного подумав и не останавливая прялку, мама начала свой рассказ, смысл которого сводился к тому, что крестьяне для защиты своего урожая от воров и разных прохиндеев начали по осени приглашать Змея Горыныча.

– Смотри, Горыныч, мы не за здорово живёшь тебе будем часть урожая отдавать, а за службу, которую ты обязуешься исправно нести, – старались крестьяне доходчиво разъяснить смысл взятых обязательств перед подписанием соответствующего договора.

– Будьте спокойны, мужички, – гудел громовым голосом Змей, – никто вас более не разорит и не обидит.

Затем они скрепили своими подписями нужное и столь необходимое соглашение, ко взаимному удовлетворению обеих сторон, или по-иному продавца (в данном случае Змея) и покупателя (ватага хозяйствующих крестьян).

Горыныч, много лет исправно неся свою службу и добросовестно выполняя порученную работу, однажды крепко призадумался: «Пожалуй, предложу я крестьянам отдавать мне не треть, а половину урожая, мотивируя это решение тем, что очень уж устаю от «непосильной» работы, вкусно кушая и сладко на перинах отдыхая».

На очередных переговорах после сбора урожая он стал твёрдо держаться своих позиций, не принимая во внимание никакие разумные доводы противоборствующей стороны.

– Мне за труды мои непосильные положена часть урожая, не меньше, а добром не отдадите – силой возьму, – заявил он, метая гром и молнии.

– Нет, Змей, так не пойдёт, если ты заберёшь половину, то мы бедно жить станем, и для работы у нас сил мало будет, – пытались справедливо возражать ему землепашцы.

– Ничего, – уверенно стоял на своём Горыныч. – Вы жилистые, выдержите, да и чего греха таить, следует смело признать, что добротно да сытно и без особой нужды под моей охраной живёте.

Как ни пытались переубедить упрямого Змея крестьяне, он, науськанный своей вечно ненасытной роднёй, не захотел не только в большом, но немалом, вообще ни в чём уступить.

Грозя неукротимой силой, огнедышащий Змей начал забирать у бедных крестьян половину урожая, не замечая того, что многие хозяйства стали быстро хиреть и в негодность приходить, а многие трудолюбивые люди, сожалея в большой скорби, покинули давно облюбованные и насиженные места свои.

По истечении некоторого времени и этого решения Горынычу показалось мало, постоянные балы да удалые развлечения требовали средств, которых катастрофически стало не хватать.

– Теперь я вами руководить буду, – однажды объявил он крестьянам, – поскольку вы всё неправильно да не по науке делаете. Весь собранный урожай сам распределять по большой справедливости берусь.

Стал он жителями править и по любому поводу совещания собирать да указывать, как и кому что делать, когда сеять, а когда созревший урожай собирать.

Начальников завёл, секретарей разных, для учёта и контроля за работными людьми, даже большую тюрьму построил для устрашения недовольных. С немалым усердием тайную канцелярию организовал, люди которой неусыпно следили за подданными, чтобы не допустить иного мышления, кроме того, которое Змей проповедует.

Приуныли землепашцы, не стало в их деревне прежнего веселья, прекратились разухабистые кулачные бои, девки песни стали петь грустные да тоскливые, захирели некогда богатые крестьянские дворы.

Когда же пришла осень и в очередной раз собрали урожай, то оказалось, что его не хватит даже на прокорм Горыныча и его разжиревших лизоблюдов да всякого рода руководящих прихвостней. Совсем обнищали крестьяне и, побросав свои хозяйства, отправились искать счастья на новых землях.

Однажды прозрев и увидав нищету и разорение, Змей тоже подался в другие края, не забыв при этом обвинить во всём нерадивых хлеборобов.

– Ленивы вы, – в великой злобе рычал он на окружающих, ни в коем разе не признавая того, что сам развалил хорошо налаженный деревенский уклад, кормящийся на земле сам и кормящий других, не находя в том своей вины.

– Уйду я от вас, – грозился он в очередной раз, исходя злой ядовитой желчью, – хлебнёте горя-то тут без меня.

Горыныч решил посмотреть, как людишки в мировом пространстве живут – богато или бедно, радостно или горестно, счастливо или нуждой замученные. Долго летал он по всему миру, однако, не привыкший работать и в поте лица добывать себе хлеб насущный, нигде не мог прижиться. Отовсюду гнали его люди поганой метлой. Наконец, после многих скитаний решился вновь вернуться в ту страну, где однажды ему неплохо, вольготно и даже сытно жилось.

Прилетел он и видит, что нет по-прежнему согласия среди людей, каждый норовит соседа своего обмануть, объегорить да оболгать и за чужой счёт неплохо жизнь свою прожить.

Возрадовался несказанно Змей, поняв, где может он свои пакостные знания применить, сея раздор между людишками, а если повезёт, то и вновь власть захватить.

Стал усердно всюду воду мутить, страху нагонять, посевы крестьянские жечь, да и их жилища разорять, хитро свою вину скрывать, да на других невинных перекладывать.

– Знаю я, как вас защитить, – повсюду слышался его слащавый голос, – как к хорошей жизни привести, как научить хозяйство добротно вести, только власть мне дайте.

Поначалу люди ему не очень-то верили и держались подальше, однако Змей не больно-то и унывал да горевал, а потихоньку да полегоньку вокруг себя лизоблюдов и разного рода проходимцев да бездельников, трудиться не желающих и не приспособленных, собирал. Вместе с ними старался больше страху нагнать, стал большие дома взрывать, на страны соседние под ложными предлогами нападать. А недовольных подлым способом изводить да в кутузку и тюрьму сажать. Суды, ему в рот смотрящие и по большой несправедливости гнусные дела под неусыпным контролем обделывающие, повсеместно завёл.

– Главное, – рычал Змей, изрыгая из пасти ядовитые слова своим последователям, смотревшим ему в рот и сладостно ловившим приятные до пакостных дел нужные наставления, прилипающие будто мёд, – зачинщиков выявлять и безо всякой огласки расправляться, нет человека – не будет и проблемы.

Всюду Горыныч в дневное время старался поспеть, трудился до обильного пота, на митингах да различного рода больших совещаниях призывал доверчивых жить в дружбе да согласии, Родину свою любить и защищать, семейные ценности оберегать да богатства приумножать. В ночное же время, искусно прячась и таясь, воровал, грабил, будто разбойник на большой дороге, девушек невинных насиловал.

Где льстиво угодливо, где грубо и хамски, где ласковыми обещаниями, многие высокие чины на свою сторону переманил и полную власть себе захватил. По-особому поучал чинуш своих:

– Главное в нашей жизни-уметь врать и самому в это твёрдо верить, тогда ни одна живая душа, ни один хоть самую малость сомневающийся не останется равнодушным и непременно поддержит вас. Большое это искусство – убеждённо врать!

Перво-наперво перессорился со всем миром, своих людей немыслимой данью обложил, за каждым слежку установил, законы один абсурднее другого напринимал.

– Весь мир неправильно живёт, – ежедневно вещал он с высоких государственных трибун, – только мы впереди планеты всей, только мы богато и радостно живём, всяк нам рад и всяк завидует.

А уж золота, бриллиантов да каменьев самоцветных наворовал столько, что на тысячи жизней своей родне хватит. Для оберега ненасытной власти своей нарыл пещер да туннелей разных, щедро тратя отнятые у народа деньги, да золото, да самоцветы различные, пока не встретил охотника, стрелой калёною разом прекратившего его никому не нужную и никчёмную жизнь.

Под шум веретена Стёпка, слушая рассказ матери, невольно призадумался, размечтавшись:

– Вот вырасту большой, выучусь, непременно председателем стану и не пущу в свой колхоз никакого Горыныча.

Тихое жужжание старенькой прялки и ласковый голос матери так убаюкали мальчугана, что он не заметил, как вновь заснул. Маму Стёпа очень любил за то, что она жила только заботами и мыслями своими о детях. Всегда близко к сердцу принимала их жизненные успехи и разочарования. Она рано состарилась. Тяжёлый сельско-кабальный труд с вечной заботой, как одеть и накормить подрастающих малышей, глубокими морщинами оставил свой след на её руках и лице, которые со временем стали похожими на лежалое мочёное яблоко.

– Мама, а почему ты почти никогда нарядно не одеваешься? – как-то спросил Стёпка.

– Да куда мне, сынок, одеваться-то, вечно в поле да на скотном дворе с телятами, разве что в церковь сходить. Да там особые наряды не очень-то приветствуются, главное, чтобы было чисто да опрятно, – ответила она с печальной улыбкой.

Смеялась мама редко и в разговорах своих с подругами или детьми избегала касаться существующего в стране порядка, боясь быть привлечённой к скорому на расправу и не знающему пощады ни к женщинам, ни к детям суду закоренелых в своём гневе ярых коммунистов.

Мать, увидев его сладко спящим, накрыла тёплым старым тулупом, под которым он благополучно и проспал до самого рассвета.

Снилось маленькому Стёпке, будто живёт он среди голубей на чердаке под самой крышей дома, свободно говоря на языке птиц, с успехом переняв их воркование. Взрослые, недолго посовещавшись между собой, собрались лететь в далёкую и неизведанную страну Японию, о которой ему читала посещавшая школу сестра.

– Собирайтесь тщательнее, – говорила голубка-мама Лиза своим непоседливым деткам, – ничего не забывайте, чистите хорошенько крылышки, старательно и с большим усердием умывайтесь.

Суетясь возле своей мамы, маленькие птичьи детки, становясь человечками, подшивали и примеряли искусно сшитые наряды, затем превращаясь вновь в голубей, радовались своим переливающимся на свету пёрышкам.

– А будут ли на нас надевать бриллианты блестящие да изумруды дорогие? – приставали с вопросами к взрослым «женщинам» крошечные голубки, замирая от восторга в ожидании положительного ответа.

– Будут, конечно же, будут, – утвердительно отвечали всё и обо всём знающие и имеющие большое влияние при королевском дворе опытные мамаши.

– Мы летим на приём к королю, которого знает весь огромный мир, и он обязательно поведает нам о модной существующей на сегодняшний день телефонной связи, по которой, находясь за тысячи километров, можно видеть друг друга на голубом экране, – бесцеремонно встряла в разговор закадычная подруга мамы Лизы красавица Сонечка, жеманно поправляя своё оперение.

«О сказочных странностях каких-то говорят», – подумалось маленькому Кочубею, потому как он слышал, что в конторе колхоза есть телефон, по которому можно с городом разговаривать, но чтобы видеть самого собеседника, о таком чуде даже всё знающий кузнец Богдан и его незаменимый подручный дед Архип ничего подобного не только говорили, но даже и не упоминали.

Стайка голубей летела недолго, потому как Страна восходящего солнца оказалась совсем рядом, и Стёпка, находясь среди них, ощущал себя как бы наблюдателем со стороны, одновременно являясь непосредственным участником происходящих событий. Король принимал их в красивом зале, отделанном лепниной и золотом. Он был уже не голубем, а маленьким и нарядным человеком.

– С тобой король поговорить хочет, – обратился к Стёпке придворный шут, носивший огромную шляпу с перьями, – идите за мной, сударь.

Немного робея, может быть, самую малость, но стараясь не показывать вида, Кочубей последовал за шутом, подражая ему, раскланивался с празднично одетыми мужчинами и женщинами, которых видел раньше на картинках в иллюстрированных книгах.

– Помни, малыш, – наставительно поведал король склонившемуся в глубоком поклоне мальчишке, – села твоего не будет в скором времени, люди из него в поспешно уйдут, а через большие ваши овраги возведут мосты и проложат ровные и широкие дороги. Предстоит тебе в жизни побывать в различных далёких странах, и будешь общаться с друзьями по телефону в видимой связи.

– А ещё, – влезла в разговор старая, но очень привлекательная Фея, – в соседней деревне прямо посередине поля построят большой химический завод, в речке вашей пропадёт вся рыба, а родники с холодной ключевой водой испортятся.

– Более того, – посчитал нужным влезть в их разговор придворный шут, – суждено тебе увидеть, как машины будут не только по Земле ездить, но и летать по воздуху.

Затем король взмахнул повелительно рукой, сказав при этом:

– Хватит с него новостей, желаю теперь, чтобы все танцевали!

Отовсюду полилась тихая, замечательная музыка, и маленькие человечишки, одетые в изящные наряды, пошли, разбившись на пары, вихрем в вальсе кружиться. Стёпку пригласила подошедшая к нему грациозно вальсирующая, очень нарядно и привлекательно одетая девочка: «Идёмте танцевать сударь, – скромно опустив глаза, ласковым голосом проговорили она, затем строгим голосом посчитала нужным предупредить: – «Только не наступите мне на ногу».

Стёпка постарался как мог учтивее и галантнее с ней раскланяться, поблагодарив за приглашение:

– Я к вашим услугам, сударыня!

Они долго вальсировали под чарующую и отовсюду звучащую музыку, а затем, взявшись за руки, полетели, вновь превратившись в голубей.

Проснувшись, Стёпка живо вспомнил ещё об одном наставлении короля – что будет у него долгая, долгая жизнь, наполненная различными приключениями с посещением многих загадочных стран.

Ему стало так приятно от услышанного во сне, что страстно захотелось быстрого исполнения предсказаний, но поразмыслив, тут же постарался остудить свой пыл, хорошо понимая, что они будут сопровождать его в течение всей жизни, не стал особо расстраиваться, а быстро одевшись и перекусив парным молоком с чёрным ноздреватым хлебом, отправился на улицу Кочубей не мог тогда даже подумать, что этот сон был для него пророческим и, став взрослым, он воочию убедится в существовании мостов через большие овраги рядом со своей деревней и даже будет сам пользоваться телефоном, на котором будет виден собеседник в реальном времени. К концу февраля одна из немногих ночей порадовала подрастающую детвору рождением ягнят. Ночь ко времени выдалась очень уж беспокойной. Родители с вечера не стали гасить тускло освещающую дом керосиновую лампу.

– По всем приметам, овцы должны сегодня принести приплод, – сообщила за ужином довольно улыбающаяся мать, – уже третью ночь нормально не спим, всё караулим, не замёрзли бы маленькие ягнятки.

– В прошлом году они тоже появились где-то в феврале, – сообщила братьям сестра, делая вид всезнающего заговорщика, продолжая начатый разговор за столом, когда они улеглись на печи, – ягнята уже в каракулевой шубке рождаются и с первого дня бегать начинают.

– Их что, несколько будет? – недоверчиво поинтересовался Кочубей. – Почему тогда у нашей коровы Ласки появился всего один?

– Этого я не знаю, но точно будет не менее двух, – заверила сестра.

– Ладно, там поглядим, – не торопясь вымолвил Кочубей, не особо доверяя «женщине», любительнице немного приврать или приукрасить свои сообщения.

– Хорошо бы появилось поболее, – мечтательно произнёс Илья, – чтобы всем хватило для игры.

В неторопливых мечтательных разговорах дети не заметили, как их сморил сон, не дав воочию увидеть, как окатились две овцы и в чулане у печи на мягкой подстилке из пахучего сена появились новые жильцы. Сначала их дали облизать счастливым мамашам, а затем, завернув с сухие и тёплые старые тряпки, перенесли в дом.

– Смотрите, они уже пытаются на ножки встать, – восхищённо шептал Илья, конкретно не обращаясь к собеседникам и не замечая, что его никто не слушает.

Однако через некоторое время разбуженные его непрекращающимся словесным монологом брат с сестрой, тоже свесив головы с печи и немного понаблюдав за ягнятами, живо присоединились к нему со своими комментариями.

– Четверо, и все с завитушками из шерсти, – выдал Кочубей, – однако разные и заметно отличаются друг от друга.

– Да, – поддержала его сестра, – у одного ножки белые, будто чулочки маленькие на них надеты.

– А вон у того на лбу, кажется, звёздочка нарисована, – встрял маленький Илья.

– Один совершенно чёрный, будем звать его Уголёк, – предложил Стёпка.

– Тогда четвёртого серенького с белым полумесяцем на шее, похожим на ожерелье, назовём Принцем, – не осталась в долгу сестра.

– А того с носочками я бы назвал Хвастун, – добавил, смутившись, Илья и робко продолжил, – со звёздочкой на лбу пусть будет Огонёк. – Брат с сестрой великодушно с ним согласились и не стали возражать.

Маленьких ягнят первое время относили к их мамам в хлев для кормления молоком, но постепенно родители приучили их сначала сосать палец, а потом и пить разбавленное молоко из блюдца. Будучи маленькими, ягнята много спали, но постепенно, подрастая, устраивали с детишками, их безмерно обожающими, целые игрища. Держались ягнята маленькой группкой, и когда дети, подержав их на руках, опускали на пол, они непременно спешили друг к другу, будто намагниченные невидимой силой. Озорно подпрыгивая, часто бодались между собой, как бы выясняя отношения, кому из них быть главным.

– Смотрите! Смотрите! – с изумлённо-восторженным вопросом обратился как-то Илья ко всем присутствующим в доме, мгновенно подняв их настроение, переведя на благодушный нрав. – Откуда у ягнят так много маленьких орешков?

– Какашки, Илюша, орешками не называют, – смеясь, пояснил Кочубей.

Младший брат внимательно посмотрел на целую горсть набранных им подсохших «орешков», близко поднёс к носу и, уловив неприятный запах, с сожалением выбросил в мусорное ведро.

– А мне показалось, что это если не орешки, так круглые карамельки в шоколаде, – разочарованно произнёс маленький мальчик.

Хотя детям нравились все ягнята, их привязанность и взаимная симпатия к кому-то одному по истечении некоторого времени стали заметно проявляться. Так, Кочубею более всего приглянулся Черныш, который бегал за ним по пятам, будто маленькая собачка, выпрашивая им любимые и чуть подсоленные сухарики. Нина обожала своего Принца и сама собрала для него бусы из ярко красных сушёных ягод рябины и шиповника. Илья всегда был в окружении всех ягнят, лишь чуть-чуть, может быть, самую малость более выделяя Хвастуна и Огонька.

– Мама говорит, – вечером за обеденным столом, когда была подана пшённая каша с молоком, младший, Илья, способный в последнее время говорить только о своих любимых ягнятах, посчитал нужным всех проинформировать, – что Хвастун и Огонёк не простые овечки, а будущие бараны с большими изогнутыми рогами.

– А с чего это вы с мамой так решили? – полюбопытствовал Кочубей, внимательно уставившись на брата, ожидая ответа.

– А с того, – невозмутимо постарался максимально доходчиво объяснить Илюша, – что они постоянно бодаются, и у них растут уже заметные рожки.

Особую радость детям к концу февраля принесла их общая любимица, несущая иногда яйца с двумя желтками курица Пуфик, получившая кличку за обилие перьев, напоминающих большой катящийся шар при её передвижении, высидев двенадцать цыплят. Они появились на свет в течение одного дня, громким писком напоминая о себе и давая понять, что о них следует заботиться и уже необходимо кормить.

До этого дня Пуфик терпеливо сидела на яйцах более двадцати дней в большой корзине, стоящей в тёплом углу чулана неподалёку от окна. В обязанность сестры входило ежедневно менять ей воду и давать еду. Когда Пуфик оставляла тёплые яйца, дети старались узнать, сколько вылупится петушков, а сколько курочек.

– Если яйцо круглое – то это курочка, – делилась своими знаниями, полученными в школе по ботанике, Нина, – а если заострённое, то это петушок.

– Тогда у нас будет четыре петушка, а остальные курочки, – медленно и не очень уверенно посчитал нужным сказать Кочубей, научившийся считать до десяти, к немалой зависти младшего брата.

– Я тоже могу считать, – выдал он, будто раскрыв военную тайну, – но только до трёх.

Затем старательно стал загибать на левой руке пальцы:

– Раз, два, три, – натужно сообщил он, а затем показал на куриные яйца, – вот здесь тоже три, и ещё есть… только я дальше считать не умею.

– Молодец, Илюша, – похвалила его сестра, – скоро и ты научишься считать столько, сколько потребуется.

Маленькие комочки ютились, прячась в тёплых перьях своей матери. Она, широко растопырив крылья, постоянно квохча, будто разговаривая на понятном только цыпочкам языке, говорила:

– Куда, куда, идите скорее сюда.

– Погоди, погоди, я так, просто так, посмотреть на палочку хочу вот так, – не соглашался какой-нибудь слишком любопытный малыш.

– Брось, брось, вот так, интересен только червяк, – предупреждала, переживая, мать.

– Как, как выглядит червяк? – интересовался очередной чудак.

– Длинный, тонкий, сладкий и вкусный, выглядит вот как-то так, – говорила Пуфик.

– Пить, пить, – пищал ещё один цыплёнок.

– Как, как, когда, когда? – спрашивала озабоченно мама.

– Сейчас, сейчас, сейчас, – отвечал ей желторотик.

Илюша давно заметил, что Пуфик и её родившиеся жёлтенькие комочки отлично понимали друг друга, потому как, находясь ещё в яйце, заранее учились, слыша, как их мама издавала звуки, чем-то похожие и напоминающие трель птички или мурлыканье кошки. Он поочерёдно брал их на руки и, ласково поглаживая, вёл только им понятный совместный диалог, поэтому, подрастая и завидев его появление, цыплята со всех ног кидались ему навстречу, спеша сообщить свои новости. Ежедневно терпеливо и внимательно наблюдающий за маленькими цыплятками Илья в скорости стал «понимать» их разговор и обязательно «переводить» его окружающим, заставляя всех слушающих изрядно не только потешаться, но и удивляться его сообразительности.

Был в доме наводивший страх на подрастающих малюток ласковый и добродушный с виду кот Васька, который, передвигаясь споро и бесшумно, так и норовил утащить и полакомиться каким-нибудь зазевавшимся или беспечным желторотиком. Шёрстка у него была белая, будто снег, которой он очень гордился и тщательнейшим образом по несколько раз в день ухаживал, причёсывая и вороша, будто хорошенькая девица на выданье, с малыми, чёрного цвета, еле заметными крапинками на мягких лапах.

– Мне многого не надо, – мурлыкал он сам себе, умильно созерцая ужасно любопытных, ещё мало соображающих и не очень расторопных птенчиков, – скушать бы на завтрак одного, и довольно, а лучше двух или, может быть, трёх – вку-у-усненько поди будет, – елейно растягивал понравившиеся людские слова.

– Кот, кот, – в большом ужасе кричала курица цыплятам, предупреждая всякий раз своих детишек, завидев крадущийся бесшумно подбирающийся шаг зверя.

– Сорвалось, опять моя охота сорвалась, – недовольно констатировал очередную неудавшуюся попытку кот, – уж больно глазастая да чуткая у цыплят мать оказалась, будь она трижды неладна.

– Держись, котяра, – раздосадованная Пуфик без предупреждения, распустив перья и в мгновение ока став похожей на боевого ежа, смело бросалась защитить своё потомство, с силой колотя крыльями по наглой котовской роже, так что пух и шерсть вихревым столбом поднимались до самого потолка, – я тебя навсегда отучу даже в мыслях допускать возможность причинения вреда моим малышкам.

– Ты что же, Васька, совсем совесть потерял, своих-то цыпочек махоньких есть собрался? – нравоучительно провёл несколько бесед с ним Илья, завидев, как наседка учила кота разумности, – смотри, если не исправишься, сметаны от меня не получишь, и дружить с тобой больше не буду.

Хитрющий кот вынужден был смириться с дальнейшей своей судьбою, быстро сообразив, что дружеских отношений с маленьким хозяином терять не стоит, да и тумаки возмущённой курицы ему как-то уж очень не доставляют особого удовольствия.

– Не буду, не буду более, – ластясь к своему маленькому другу Илюше, мурлыкал он, заверяя в своей дружбе, зализывая при этом раны, полученные от всегда бывшей начеку наседки, рьяно пресекающей все его поползновения в отношении её любимых детишек.

– Смотри, Васька, если пропадёт хоть один малыш, я тебе глаза твои выдеру, и с жизнью спокойной можешь навсегда распрощаться, – нравоучительно посчитала Пуфик нужным предупредить смирившегося или только делающего покорно-умильный вид кота.

– Да понял я, понял, – вынужденный усмирить свой охотничий инстинкт перед яростным напором курицы, с сожалением, чуточку невнятно ответил он.

Хозяйка теперь тоже не отталкивала его, а, наоборот, делилась вкусным молоком и кашей при кормлении подрастающих цыпочек. Однако, когда он по привычке чего-нибудь слямзить тянулся воровской лапой в блюдечко к цыпляткам, бдительная их мамочка молниеносно ударяла по ней клювом, да так больно, что навсегда заставила прекратить эти бессмысленные попытки. Как только он принял миролюбивую политику, отношения заметно изменились. Курица, хоть и смотрела некоторое время косо, но видя, как цыплята с удовольствием развлекались, прыгая по тёплой и мягкой шёрстке кота, лежащего без движений и позволяющего им по-разному пользоваться собою, быстро успокоилась, сменив гнев на милость.