Читать книгу Речки - Михаил Соболев - Страница 5

С раннего утра слоняясь без дела и не находя себе занятий, Стёпка решил организовать маленький и безобидный костёрчик. Зайдя в укромный уголок за пунькой (небольшой сарай для хранения хозяйственного инвентаря, а в летнее время служивший детям местом прохладного ночлега и отдыха), где часто играли в прятки, он достал из-под камня давно спрятанные спички и поджёг сухой пучок прошлогодней травы. Заготовленные им дрова были сухими и сразу же занялись ярким и тёплым огоньком. Стёпка подкладывал лёгкие полешки малыми дозами, боясь большого огня, тем более что до соломенной крыши было сравнительно недалеко.

На некоторое время его вниманием завладел кот Васька, вкрадчиво пробиравшийся в густом кустарнике крыжовника, явно на кого-то охотясь.

– Ах ты бандюга, ну ты и разбойник с большой дороги, – выговаривал ему Стёпка на манер старой бабки Нюры, их соседки, живущей, по словам её родственников, уже более ста лет, застав проворного и вездесущего своего кота за поеданием пойманной красивой трясогузки.

Он устроил Ваське такую запоминающуюся изрядную трёпку, за которую хитрый кот его тут же очень сильно невзлюбил и, вырвавшись из рук, мгновенно исчез под каменной кладкой фундамента.

– Ку-ку-ку-ку, – доносилась из лесу песня кукушки.

– Кукушка, кукушка, сколько мне лет? – обратился Кочубей к невидимой птице и, немного подождав, когда возобновилось кукование, стал громко отсчитывать. – Ку-ку раз, ку-ку два, ку-ку три, – досчитав до десяти и слыша не желающий прекращаться кукующий голос, досадливо произнёс: – Врут всё, говоря, что птица точно года определяет, мне вот восьми ещё нет, а она и не думает прекратить свои предсказания.

Вокруг хаотично ползали муравьи, но приглядевшись внимательнее, Стёпка обнаружил, что они целенаправленно передвигаются по давно проложенным одним им ведомым тропам. Эти маленькие создания вытоптали их похожими на хорошо утрамбованные дороги, если судить по размерам самих хозяев. Увлёкшись наблюдениями, он обратил внимание, как при встрече друг с другом муравьи на секунду останавливались и, соприкасаясь тонкими усиками, торчащими на передней части головы, будто разговаривали, передавая какую-то только им ведомую информацию.

«Малюсенькие какие, а ведь так хорошо и ладно жизнь свою организовали», – думал мальчик, удивляясь хитростям жизненного уклада таких усердных существ. Наблюдая за их перемещениями, Кочубей вспомнил рассказы сестры об устройстве муравьиной жизни, вспоминая яркие картинки из книги Бианки. Оказывается, в муравьиной семье есть строгое разделение обязанностей – кто-то является снабженцем, кто-то защитником, а кто-то ухаживает за ещё совсем юным подрастающим потомством.

Когда же он попробовал палочкой чуть разворошить муравьиную кучу, то тут же пожалел об этом. Они так засуетились, что почти мгновенно облепили его голые руки и босые ноги, причём больно кусая. Стряхнув с себя столь усердные в своей праведной злобе защищающиеся создания, решил оставить их покое, удобно прилёг около костра, куда муравьи опасались приближаться.

Разомлев около тёплого местечка, задремал, а хитрый огонь будто того и ждал. Стрельнув горячим угольком в сухую траву, находящуюся неподалёку, удачно её поджёг и, подхваченный порывом ветра, лихо прыгнул на крышу. Покрытая соломой, она занялась быстро, и споро охвативший всё пожирающий огонь вскоре перекинулся вовнутрь. Вначале дыма почти не было, только яркое пламя озарило всё большущим кругом.

Женщины, находившиеся во дворе и занимающиеся своими хозяйственными делами, не сразу заметили поваливший чуть позже серовато-грязный дым, а затем высокое гудящее пламя огня.

– Матрёна, пожар! – завопила соседка тётка Маруся, рукой указывая на горящую кровлю. – Ваша пунька горит.

Присутствующие, не сговариваясь, будто по незримой команде бросились за вёдрами. На пожар спешили все присутствующие, боясь, что огонь перекинется на их дома, часть которых тоже была покрыта соломой. Встав длинной цепочкой до самой речки, начали споро передавать наполненные водой вёдра из рук в руки. Огонь быстро потушили, и только обгорелые слеги кровли напоминали о произошедшем событии. В пылу суеты пожара никто не заметил, что Стёпка куда-то пропал. О нём вспомнила тётя Поля, которая обожала маленького сынишку своей подруги.

– Где Стёпка? – вдруг завопила она с постепенно охватывающим всех подозрительным ужасом. – Неужто сгорел?

От этого известия мерзким и жутким вдруг пахнуло будто из могилы, и цепенящий страх полез в душу присутствующих.

– Я его видела уходящим за пуньку, – разбивая ненужные и преждевременные подозрения, сообщила сестра, – внутри его не должно быть.

Все бросились искать пропавшего мальчишку.

Услышав ничего хорошего не обещающее известие, мать, мгновенно ослабев в ногах, плетьми уронила руки и кулем сползла вдоль стены, у которой находилась в этот момент.

Очнувшись от нахлынувшего жара, Стёпка так перепугался, что бросился бежать в сторону реки, потрясённый от увиденного пожара и видя издалека, как пылает пунька, задыхаясь, упал, теряя сознание, ранее успев наглотаться удушающего дыма.

Нашли его под вечер, отец с матерью думали, что он сгорел, и были рады тому, что всё обошлось. Его никто не ругал и не упрекал за поджог. Он долго ходил будто потерянный, ни с кем не разговаривая и долго не участвуя в играх своих сверстников.

Теперь вся семья отдыхала в доме. Восстановить сгоревшую пуньку никак не представлялось возможным. Потому как денег за работу в колхозе не платили, и взять строительный материал было негде. Летом в жаркие дни дети спали в прохладных сенцах на сеновале над потолком, запахи которого действовали на них умиротворённо.

– Вставай, Стёпка, хватит дрыхнуть, – теребила за ноги разоспавшегося мальца соседка Маня, – тебя не добудишься, – посетовала она, увидев, что наконец-то он открыл глаза и сонно потянулся. – Мы же сегодня за ягодами собирались пойти, – напомнила она, – ты что, забыл?

– Не, не забыл, – наконец-то проснулся Стёпка и быстро спустился с сеновала по приставной лестнице на прохладный земляной пол в сенцы.

Маня была намного старше Стёпки, но всегда опекала его и часто брала с собой в качестве помощника и собеседника.

– Ты, тётя Мотя, не переживай, – успокаивала она всякий раз мать Стёпки, – ничего с ним не случится, я его от себя далеко отпускать не буду.

– Куда, Маня, мы сегодня пойдём? – сонно спросил мальчик, накидывая на себя тонкую куртку.

– В Данилов овраг за земляникой, – сообщила девушка и интригующе добавила: – Я такие места знаю, закачаешься.

Кочубей никогда не подвергал сомнению утверждения своей подруги. Они дружили уже много лет. Маня не была ему роднёй, но почему-то привязалась к малышу. В этом году она успешно окончила школу и планировала уехать в город к родной тётке, сначала учиться на курсах, открытых при заводе, а потом работать.

– В дом не заходи, я завтрак с собой взяла, – сообщила она, – ещё с вечера приготовила.

Ранним утром было зябко. Туман лёгкой поволокой стлался над землёй, подгоняемый слабым ветерком. Лягушки у реки на все лады, почти не замолкая, вели свой не очень-то замысловатый концерт.

– Курва, курва, ты курва, – квакая, дразнилась громким голосом одна.

– Сама, сама, сама такова, – пискляво отзывалась другая.

– Ты, ты, ты курва, курва, курва, – настойчиво утверждала третья.

Стёпке вспомнилось, как учил его понимать разговор лягушек сторож дед Филипп, он же и незаменимый подручный кузнеца Богдана. Когда рассказал об этом умении понимать разговорный язык лягушек своей закадычной подруге, она звонко расхохоталась, внимательно прослушав очередное концертное кваканье.

– А ведь действительно очень похоже, – сквозь смех восхищённо промолвила утвердительно, – ведь надо же было старому додуматься!

Спустившись к реке, пошли вдоль берега до родника, оборудованного под колодец, в котором жители села набирали воду не только для собственных нужд, но и для скотины. Родниковая вода била из-под земли большими ключами, подпитывая протекающую мимо речку. От воды тянуло прохладой, и хотелось поскорее уйти, Стёпка пожалел, что не взял с собой тёплую кофту. Однако вспомнив свои мучения с ней в прошлый раз, вспотевшего от дневного солнца, идя с сестрой по грибы, решил перетерпеть утреннее неудобство.

Маня набрала в маленький бидончик свежей воды, и они споро пошли в гору, всё дальше удаляясь от реки, поэтому вскоре оказались у опушки небольшого лесочка, буйно разросшегося по обе стороны оврага.

Видя начинавшего уставать от быстрой ходьбы мальчишку, девушка решила сделать привал и сняла с плеча небольшую сумку.

– Садись Кочубейка, давай покушаем пышки, – ласково пригласила Маня, разложив нехитрый завтрак, похвастала: – Сама в печи вчера испекла. Пышки, завёрнутые в чистую тряпицу, были ещё тёплые и приятные на вкус. Съев завтрак и запив его родниковой водой, не спеша отправились вглубь оврага, держась его высокой правой стороны. Солнце между тем окончательно взошло и ласково начало пригревать землю. По дороге попадались вкусные «баранки» (жёлтые цветы на гладком и сочном стержне), срывая которые, с удовольствием ели.

– Сегодня, Стёпка, будем собирать ягоды у бучила, – сообщила Маня, предостерегая при этом, – только ты далеко не отходи от меня.

– У бучила? – растерялся мальчик.

Он слышал от взрослых нелестные и пугающие отзывы об этом месте в конце оврага. Говорили, будто там леший живёт и часто по ночам кричит, да так, что жуть берёт.

Кочубей не очень-то верил в эти россказни, однако опасался, а вдруг правда.

– Да не дрейфь, – засмеялась девушка, увидев, как мальчик изменился в лице при её сообщении, – люди врут всё. Мы там ежегодно траву косим и ягоды собираем. В высокой траве они вырастают большие и вкусные, ты траву осторожно раздвинь, и сам убедишься.

Когда добрались до нужного места, оказалось, действительно ягод так много, что они быстро набрали взятые с собой небольшие корзинки. Наиболее понравившиеся красные и спелые незамедлительно отправляли в рот, продлевая удовольствие и смакуя при этом.

– Про это бучило много небылиц рассказывают, – решила просветить девушка мальчугана, когда они, уставшие, присели отдохнуть на опушке у одиноко стоящего ветвистого клёна.

– Весной, когда начинается наводнение, этот овраг, как и все другие, вскрывается, но талая вода из него не течёт в нашу речку, а уходит под землю. На этом месте образуется водопад, и падающая вода издаёт жуткий звук, которым и пугают детей, для того чтобы они без взрослых сюда не ходили. В летнее время овраг пересыхает, и звук этот пропадает до весны, но в период больших и сильных дождей его снова можно услышать даже летом или осенью. – Стёпка, лежа на траве, внимательно слушая рассказы девушки, любовался ею. В этом году ей исполнилось шестнадцать лет, была она небольшого роста и хорошо сложена, будто спелый пирожок, вынутый из жаркой печи, по глубокому утверждению его старшего брата.

Неторопливо ведя свой рассказ, Маня расплела косу, которой очень гордилась, и начала её расчёсывать. Русые волосы, имея естественные природные завивки, рассыпавшись по плечам широкой волной, были так длинны, что доходили до конца спины.

– Помоги мне, Стёпа, – попросила она, – волосы в косу заплести.

Тугая коса была особой радостью девушки, помогая ей, мальчик недоумевал, зачем иметь такие длинные волосы, столько забот с ними, то ли дело у него, пара сантиметров, и достаточно.

– Ну, я же девушка, – загадочно улыбнулась Маня, когда Стёпка в очередной раз пытался растолковать ей выгоду от коротких волос, – мы, девочки, должны быть другими, не похожими на вас, мальчишек.

– Да ну вас, девок, – отмахнулся он и, не найдя объяснений, подвёл итог: – Стриглись бы как мальчишки и никаких особых забот не имели бы.

– Что, и наголо можно? – спросила Маня, смеясь широко раскрытыми зелёными глазами и удивлённо приподняв роскошные, в стрелочку брови, причём круглое лицо её с ямочками на щеках при этом мило улыбалось.

Представив, как будет выглядеть девушка с голой головой, с ярко-красными, очень похожими на спелые ягоды малины губами, он звонко рассмеялся:

– Нет, ходи уж лучше так, – великодушно разрешил.

– Давай, Стёпа, земляники к обеду наберём, я с собой бутылку парного молока взяла, будет очень вкусно.

Они ненадолго углубились в лес, где земляника росла небольшими кучками, и споро набрали спелых ягод, не забывая лакомиться при этом. Обедали оставшимися от завтрака пышками, запивая их молоком с ягодами. Стёпка, жмурясь от удовольствия и похожий при этом на домашнего кота Ваську, лениво произнёс:

– А можно, Маня, мы немного полежим?

– Хорошо, – отозвалась девушка и, положив голову мальчика себе на колени, тихонько запела. Под неё приятно убаюкивающий голос Кочубей чуточку задремал, а вскоре окончательно смежил веки.

Стёпка любил засыпать в таком положении. От Мани исходил чарующий запах топлёного молока, свежескошенного сена и аромат спелых ягод. Он зачарованно слушал её рассказы о школе и прочитанных книгах с романтическими приключениями их героев. Рассказывала она нараспев, непременно добавляя в предложения слог действующих лиц, с удовольствием их изображая.

Листья клёна, под которым они сидели, давали хорошую тень, а лёгкий ветерок сдувал на сторону летающих повсюду зудящих мух и мошкару, не давая докучать молодым людям.

– Да, хотя и маленький ты, Стёпка, но трудная жизнь тебе досталась, – не впервой пожалела Маня, разглядывая спящего мальчика, одетого в изрядно поношенную одежду, видимо, доставшуюся ему от старшего брата. Его обутые в простые парусиновые тапочки ноги были сплошь усыпаны мелкими болезненными язвами.

Утомлённая девушка, глядя на спящего мальчика, тоже прилегла и незаметно заснула. Проспали они около двух часов и заторопились домой.

Тем временем в бучиле что-то громко ухнуло, и послышался нарастающий, будто приближающийся к ним лёгкий гул, переходящий в рёв.

– У… У… Ух… Раз… давлю!.. – раздалось совсем рядом.

Изрядно оробев, девушка схватила мальчика за руку. Затем, быстро собрав пожитки, они бросилась со всех ног как можно дальше от гиблого места.

Когда показались первые сельские дома, Маня наконец-то остановилась, чтобы перевести дух, спросила:

– Ну как, Стёпка, здорово испугался?

– Ничего не испугался, – насупился тот. – Вон лучше посмотри, твоё платье все репьи собрало. – И он, сопя, с большим старанием стал помогать девушке освободиться от приставших колючек.

– Конечно, ты мужчина, будущий воин и защитник, должен быть храбрым, – польстила она мальчику, – а у меня Сказала и тихонько засмеялась от пережитого страха. Стёпка был благодарен девушке за то, что хоть и была она намного его старше, но никогда не показывала своего превосходства.

Вечером мама выдала всем детям по небольшой кучке Стёпкиных ягод, которые они с удовольствием скушали, запивая парным молоком с ноздреватым домашним хлебом.

– А почему ты не ешь? – спросил он у матери, заметив, что та ягод не трогала.

– Да я уже давно свою порцию съела, когда обед готовила, – сказала она, смеясь, и добавила: – Всё-то ты подмечаешь.

Стёпка недоверчиво на неё посмотрел, вспоминая, что мать всегда лучшие куски обеда, завтрака или ужина отдавала детям, а сама ела в последнюю очередь. Маму было жалко, но голод напрочь заглушал позывы отложить что-то для неё. И всё-таки иногда, превозмогая себя, он откладывал совсем малую часть из еды для неё.

– Ну зачем это ты, – ласково корила мама, для виду отщипнув маленькую толику предложенной вкуснятины, скармливая незаметно все остатки сынишке, – я ведь сыта и ещё раньше вас всех покушала.

Это было её вечной отговоркой, но еда после этого становилась почему-то более приятной.

Хлеб мама пекла в печи один раз в неделю. Был в его приготовлении какой-то особый ритуал, который передавался детям по женской линии. Стёпка наблюдал, как мать, сначала хорошо протопив печь, ждала, когда она немного остынет, а затем жгла в ней солому. Приготовленное тесто отправлялось в вычищенную печь на длинной деревянной лопате.

– Ну, слава тебе, Господи, посадила! – восклицала мать и трижды крестила хлебы, кланяясь при этом в сторону печи.

После этого, опять же с поклоном, закрывала её лёгкой металлической заслонкой.

В этот день мать до обеда из избы старалась не выходить, постоянно наблюдая за поспевающим хлебом. Готовые круглые буханки доставала из печи, покрытые румяной корочкой, и расставляла на скамейке. Затем брызгала водой и накрывала длинным полотенцем, никому не разрешая трогать их в течение не менее часа.

– Сегодня наша мама особенно постаралась, вон какие румяные да поджаристые буханки испекла, – похвалил отец разрумянившуюся то ли от хлебов, исходящих жаром и ещё не совсем остывших, то ли от похвалы своего мужа маму.

– Да ладно тебе, – засмущалась она и, комкая на несколько минут охватившую её радость, стараясь придать серьёзность голосу, продолжила: – Мойте руки, да живенько за стол, обедать будем.

К обеду готовый хлеб подавался с особым торжеством, и мама всегда будто расцветала, если слышала одни лишь похвалы на удачную выпечку. Приходились, конечно, и огорчения на её долю, но Стёпка такого не помнил. Хлеб старались есть экономно, потому как взять его было негде. Правда, в городе он продавался, но не был таким вкусным, да и на какие шиши его покупать, часто говаривал отец.

Хлеб пекли из зерна, выдаваемого в колхозе за трудодни, но для большого семейства его явно не хватало. Зерно надо было везти в город на мельницу, кооперируясь с соседями. Там в первую очередь мололи тем, кто был у власти, это бригадир, конюх, звеньевые, потому как им легче было договориться с начальством, с которым часто встречались на разного рода собраниях и совещаниях, поэтому и старались оказать друг другу нужную в том или ином случае необходимую жизненную услугу, напрочь забывая о колхозниках.

У кузницы, где подковывали лошадей и ремонтировали телеги, частенько можно было слышать возмущение мужиков на существующий порядок.

– Да что же это такое? – горячо спрашивал дядя Гриша, имеющий четырех малых детей и любитель поскандалить по любому поводу – Лошади у Воробьихи не допроситься, даёт тогда, когда ей удобно, а себе давно уже смолола.

– Ну ты, Гришка, будто дитё малое, не знаешь, – возразил ему второй помощник кузнеца дед Филипп, – что у нас теперь все ровны.

– Ровны? – злясь и заводясь, будто танк Т–34, с полуоборота, переспросил дядька, – то-то на поверку получается, что есть среди нас ещё ровнее.

– Да-а-а, – тянул свою линию кузнец, раскуривая козью ножку с вонючим самосадом, – надо терпеть, лишь бы войны не было более.

– Во-во, – окончательно выходя из себя, почти орал Григорий, – уже семнадцать лет после войны прошло, но начальники, будь они неладны, одну и ту же пластинку крутят: терпите, к коммунизму громадными шагами прём, только голый зад в темноте будто радуга сверкает.

Не выдерживая более Гришкиных витиевато-возмущенных оборотов речи, бывшие у кузницы мужики загоготали:

– Ты, Гриша, в начальство лезь, белым хлебушком питаться будешь. Работать там особо не надо, главное, на собрания ходи да вовремя руку поднимай, что всё у нас хорошо и мы одобрям с большим почтением и восторгом политику партии и правительства, – посоветовал кто-то.

Мама с сестрой, которую она постоянно учила правильно готовить, замешивали тесто на ночь. Затем ставили кастрюлю на печь и укрывали тёплым тряпьем, периодически проверяя, когда оно подойдёт.

Каждый день мама вставала, по её выражению, ни свет ни заря, топила печь, затем, стараясь не шуметь, ставила ухватами чугунки с едой. Это могли быть щи с капустой, кашей или чаще всего с картошкой, иногда свёклой. Питалась семья бедновато, и дети редко когда наедались досыта.

Но окончательно беда пришла в их дом, когда её меньше всего ждали. Часто болеющий отец неожиданно умер. Вот уже несколько дней подряд стояла осенняя промозглая, льющая мелким сеющим дождём погода. В этот день Стёпка почему-то вспомнил о разговоре на конюшне, куда пришли они с отцом взять выделенную им по разнарядке лошадь для того, чтобы привезти из лесу сухих дров.

– Болеешь, что ли? – спросил конюх отца, закуривая самокрутку. – Больно бледный ты какой-то.

– Откуда здоровью-то взяться? – зашёлся в длинном кашле отец. – Посиди в холодном и мокром окопе недельку-другую, земля-то всю душу из тебя и вытянет.

– Ты это верно, Сергей, подметил, – поддержал его конюх, – только в книжках да фильмах про войну всё просто, а про то, сколько парней в окопах замёрзло, об этом как-то помалкивают.

– Самому приходилось видеть, – продолжил отец, – как при пополнении личного состава увозили окоченевшие тела.

– Да, смерть приходит не только от пуль, – тяжело вздыхая, констатировал его собеседник, – многих она ещё долго косить и в мирное время будет.

Кочубею страшным показался их разговор, а сердце сжалось в испуге, будто предчувствуя что-то нехорошее и страшное.

В день похорон отца мать уже не плакала, она, будто дикий зверь, загнанный в загон для убийства, дико и страшно выла.

– Ну что ты, Мотя, – плача, старалась успокоить её лучшая подруга и соседка тетя Полина, – у тебя же детки, смотри, ты их запугала совсем.

Мать отсутствующим взглядом окинула льнувших к ней детей и ещё больше зашлась в душивших её рыданиях.

– Как жить-то теперь, чем детей кормить буду? – спрашивала она, ни к кому конкретно не обращаясь, заходясь в непрекращающемся плаче и не вытирая обильно текущие из глаз слёзы.

Собравшиеся соседи, в большинстве своём женщины, хорошо понимая участь своей товарки по жизни и работе, горько плакали. После войны, когда мужчин почти не осталось, выходили за первого встречного и любились без оглядки на судьбу, беря от жизни те малые крохи, которые им случайно достались.

– И так в селе нормальных мужиков нет, а тут с четырьмя детьми, кто рискнёт такой хомут на себя надеть? – шептались бабы, участливо плача и сочувственно вздыхая.

Гроб с телом отца вынесли за околицу и положили на телегу, чтобы везти на кладбище, находящееся в соседней деревне за три километра. После недавно прошедшего небольшого дождя образовались лужи, а лежащая повсюду лёгкая пыль превратилась в грязь, большими комками налипающая не только на колёса, но и на обувь провожающих.

В последний момент, когда уже приготовились пешком отправиться в тяжёлый последний путь на кладбище, подъехала грузовая машина.

– Прошу меня простить, на работе задержали, – вышел из кабины грузовой машины водитель и их ближайший сосед дядя Толя, который через несколько лет погибнет, разбившись на мотоцикле, возвращаясь после работы из города домой к родителям.

Гроб перегрузили, провожающие расселись на лавках, захваченных из дома, вдоль бортов. Мать тоже пыталась подняться в кузов, но подруги её не пустили.

– Ну куда тебе, еле на ногах стоишь, оставайся с детьми, мы похороним, – убеждала её тетя Поля.

Однако, увидев в голос заревевшую подругу, упавшую в грязь на колени, быстро подошла к ней, пытаясь успокоить, но видя, в каком та состоянии, тоже решила остаться. Мать повисла у неё на руках и, опять завыв ужасно и страшно, упала в глубокий обморок. Перепуганный печальными событиями, Кочубей тяжело заболел и целую неделю провалялся в горячем бреду. Лёжа на печи, будто в тумане видел и слышал разговоры сочувствующих соседей.

– Ох, беда, беда!

В их доме окончательно поселилась нищета, холод и вечная нехватка не только продуктов, но и хлеба.

Первое время мама часто плакала, всё валилось у неё из рук. Она подолгу молча сидела на скамейке и забывала обо всём на свете. Соседи старались не оставлять её одну, помогали по хозяйству, кормили детей.

– Мотя, ну хватит, – тормошила подругу Полина, – о детях надо помнить, возьми себя в руки, вон Стёпка больной лежит. – Мать подходила с отсутствующим взглядом, гладила сынишку, и он видел, как крупные, с горошину слёзы не прекращаясь катились у неё из глаз.

Тетя Поля временно забрала Стёпку к себе домой. Жила она одна, дети её выросли, женились и жили в соседних деревнях, по праздникам иногда приезжая в гости. У неё была большая печь, на которой верхняя часть белела кафельной плиткой. Лежать там доставляло мальчугану большое удовольствие, поскольку гладкая поверхность была всегда тёплой и не колола тело. Муж тёти Поли давно помер, и, истосковавшись в своём одиночестве, она рада была чужому ребёнку, стараясь угостить его разными, по мере возможности, вкусностями.

– Погадай мне, тётя Поля, – в который раз просил Кочубей, видя, как она любовно раскладывала на столе, покрытом чистой скатертью, игральные карты.

– Ты ещё маленький, и карты про тебя многого не могут сказать, – вздыхала гадалка, однако карты с удовольствием раскидывала.

Стёпку всякий раз изрядно забавляли её разговоры с картами. Взяв в руки очередного туза или короля, тётя Поля, охая или ахая, вела с ними долго не прекращающийся и только ей понятный разговор.

– Смотри же ты, король пришёл, значит, гости скоро будут.

Затем сама себя, недоумевая, спрашивала:

– Да какие же сейчас гости, вроде праздников нету и не ожидаются?

Следующей в руки пришла дама крестовая дама, нарядно разукрашенная и серьёзная на вид.

– Видишь ли, дама крести – это казённый дом.

Вновь непонимающий и не поддающийся никакой логике вопрос:

– Зачем же дама здесь, вроде бы как её тут быть не должно, тем более крести?

Потом неожиданный вывод:

– Выходит, ехать тебе скоро, мой мальчик, в казённый дом!

Через месяц после смерти отца и гаданий тёти Поли к их дому на машине приехали очень важные и солидно одетые люди из собеса.

– Поскольку у вас умер кормилец, мы вынуждены забрать детей в детский дом, – пискляво изрекла ярко накрашенная дамочка, показывая матери соответствующее постановление компетентных органов.

– Государство о них позаботиться – продолжила она, явно чего-то не договаривая или опасаясь, что её неправильно поймут, – будут одеты, обуты и сытно накормлены.

В сознании Кочубея ярко всплыла картинка из учебника старшего брата, где под Новый год приехал к родным бравый юнец в шинели. Она так и называлась: «Прибыл на побывку». Ему тоже очень захотелось вот так же приезжать и красиво выглядеть.

– По вашим-то рожам видно, что кормят неплохо, – говорила между тем тётя Маруся, спешащая к их дому ближайшая соседка, – слышала, что не больно-то о детях печётесь.

– Зачем, женщина, вы так говорите, детишкам у нас хорошо, никто не жалуется.

– То-то из детских домов они часто сбегают, сама на базаре грязных да голодных видела, – не сдавалась одна их товарок матери.

Стёпка, посмотрев на мать, у которой опять, в который уже раз обильно катились слёзы по испуганному лицу, стоявшую в растерянности, обнимая льнувших к ней детей, подумал: видимо, наврали в книжке, не сахар-то жить без мамки.

– Не стоит, мамаша, плакать, – подал голос приехавший солидно одетый, с блестевшей лысиной и румяной физиономией мужчина, – решение принято, собирайте детей, двоих мы забираем.

Между тем у их дома, завидев приезжих, собралась небольшая толпа соседей, желая принять непосредственное участие в судьбе семейства тётки Матрёны.

– Неча тута думать, надо отправлять, – авторитетно, вынимая изо рта ловко скрученную козью ножку, набитую самосадом, рассудил кузнец дед Архип, – куды ей четырёх-то поднять, с двумя дитёнками всяко легче будет?

Однако собравшиеся бабы были совершенно иного мнения, враз загомонив, будто потревоженный непрошенным гостем пчелиный улей.

– Совсем из ума выжил старый пердун, последние мозги своим самосадом прокурил, – подала голос Маруська, работающая с Матрёной в одной бригаде за трудодни, – ты сначала роди, а уж потом лезь со своими дурными советами.

И бабы устроили такой гвалт, будто грачи в весеннюю пору, что дед быстро ретировался:

– Оно, конечно, детей разбивать нельзя, или всех в детский дом, или никого.

– Ах ты, безмозглый, – накинулась возмущённая его золовка, мужиковатого склада и обладающая немалой силой женщина (ходили слухи, что она частенько мужа своего уму-разуму кулаками учит, чтоб жизнь сладкой не казалась), – как мать без детей жить будет, ты об этом подумал?

– Своих-то до сих пор около себя держишь, старый пенёк, отправил бы в город на заработки? – шумели женщины, – советы, оно всегда легко давать, тем более что теперь у нас страна Советов.

Деду ничего не оставалось, как робко, стараясь не показать виду, что явно струхнул от женского напора, поспешить примкнуть к стоящим отдельной группой нервно курящим сельчанам мужского полу.

– Что, сыпанули тебе под хвост кузнечного горящего уголька? – ехидно посмеиваясь, спросил работающий на конюшне дядя Лёша. За глаза в селе его звали Ворон, потому как часто в своих рассказах, отзываясь о войне, говорил: «Ворог пришёл», – но слышалось это как «Ворон пришёл».

– Алексей вот богатый человек, – с ехидцей отзывался о нём Гришка, – две кликухи имеет.

– Каких это две? – недоумевал собеседник.

– Ворон и Рычажок, а ты что, не знал?

– Вообще-то я ему за его семенящую походку, похожую скорее на бег вприсядку с вечным кнутовищем в руке, другую кличку бы прописал, не иначе как Индеец.

Одобряюще отзываясь на реплику, мужики дружно и сдержанно засмеялись, стараясь при этом не особо злить возмущённых женщин. Перебранка между тем начала разгораться между мужиками и бабами, никто не хотел уступать, вспоминая прошлые обиды.

– Спасибо вам за заботу, – сказала наконец Стёпкина мама и, поклонившись приезжим, продолжила, – детей не отдам, сама растить буду, – чуть подумав, добавила, ни к кому конкретно не обращаясь: – Судьба, видимо, моя такая… – и горько, горько заплакала.

Гомон толпы соседей мгновенно угас, и все потянулись к своим домам, к ожидающим вечным, повторяющимся изо дня в день, хозяйственным заботам. Стёпка, крепко прижимаясь к дрожащему телу матери, видел её слёзы, капающие на землю, и не очень жалел, что не поедет жить в детский дом, подумав при этом: «Зачем он мне, если мамы и сестры с братьями рядом не будет?»

Их сосед Митрий, живущий на окраине деревни, держал большое хозяйство, состоящее из нескольких ульев, множества кроликов, десятка овец и коровы, и давно вынашивал планы на решительные действия, чтобы порадовать своё большое семейство обилием говядины. Хорошенько обдумав план действий, дождался, когда придёт очередь пасти общественное стадо Митрофану, мысли которого он хорошенько прощупал ещё в прошлом году, подрядившись поменять прогнивший в нескольких местах деревянный пол в его доме.

– Сможешь ли, Митрофан, корову зарезать? – издалека спросил Митрий, обмывая с хозяином новенький, блестевший свежей коричневой краской пол.

– Запросто, – особо не думая, с лёту ответил тот, – не вижу никаких препятствий, это же не человека в расход пустить, а скотину.

– Хорошо, – оценил ответ довольный подрядчик.

– Да только где её взять, корову-то? – в свою очередь спросил Митрофан.

– Погоди, дай срок, придёт время, покажу нужное место, только рискнуть малость придётся, – предостерёг захмелевший Митрий.

На том и порешили, расставшись большими друзьями. Время шло, но никаких поползновений в отношении договора от Митрия его бывший собутыльник и заказчик не ощущал. Плотник Митрий не особо отличался от односельчан в употреблении самогона. Но надо отдать ему уважительное должное за то, что он, будучи худым и, казалось бы, менее стойким, при употреблении дурманящей всегда, крепкой на вкус жидкости отличался большой стойкостью своего организма, никогда не валялся пьяным в канаве.

– Меня никакая «тормозная жидкость» не возьмёт, поскольку на войне в разведке служил, имел удовольствие много спирта употребить и немцу мог запросто горло перегрызть, – часто говаривал он, изрядно нагрузившись веселящим напитком.

После обильного застолья по случаю завершения очередных плотницких работ, качаясь, будто от порывов сильно дующего ветра, наконец-то выходил на улицу к потаённой радости хозяев, заводил свой мотоцикл и отправлялся к себе в наполненный изобилием всякой живностью дом. Езда его, по словам деда Филиппа, зорко подмечающего и умеющего ёмко оценить поведение сельчан, похожа была на замысловатый след колхозного быка Тимофея, на ходу справляющего мелкую нужду и обильно удобряющего при этом землю. Митрий на своём мотоцикле выделывал такие лихо закрученные петли, что видевшие его передвижения бились об заклад, на каком витке он упадёт.

– Ставлю добрую порцию махорки, – заявил дальнему родственнику хозяйственный во всех отношениях рослый Фёдор, увидевший однажды в стельку пьяного плотника, выходящего от своего соседа, которому починил прохудившуюся крышу.

– Согласен, – с большой охотой отозвался родственник, – да только проспоришь ты, можешь заранее кисет доставать да махорки добре мне отсыпать.

– Давай сначала посмотрим, а там уж и решим, кому и сколько сыпать, – с сомнением в голосе ответил Фёдор, с возросшим вниманием к предстоящему бесплатному представлению усаживаясь на большой камень, давно и без особой надобности лежащий перед его домом.

Мотоцикл Митрия бросало из стороны в сторону по всей ширине дороги, всякий раз прихватывая пару тройку метров обочины. Дав большой крен вправо, он катил метров десять-пятнадцать по прямой линии, затем, съехав с дороги, изрядно наклонившись чуть ли не до падения, отталкивался одной ногой и продолжал движение теперь уже в левую сторону. Эти ухарские действия эквилибриста неуклонно вели его к заранее обозначенному в сознании конечному пункту пути следования. Ловкий плотник под неусыпно заинтересованным наблюдением спорящих, к большому разочарованию проигравшего спор, выходил всегда победителем, всякий раз исчезая за очередным поворотом, откуда его уже было не видно спорящим.

Летом, находясь пастухом при общественном стаде, пасти которое было необходимо по подошедшей очереди от сельчан, Митрофан был удивлён приходу Митрия ранним утром.

– Ну как, однополчанин, – на манер забытых военных обращений сказал подошедший бывший военный разведчик, – помнишь наш разговор относительно коровы?

– Помню, конечно, – ответил сразу же оробевший Митрофан, почувствовав неладное и страшась за дальнейшую судьбу свою.

– Я предлагаю отогнать сегодня ближе к вечеру из стада корову Матрёны, спрятать её в овраге, а затем зарезать.

– Матрёны? – изумился нанятый на день сегодняшний пастух. – Так она одна и четырёх детей подымает, как они без молока смогут жить?

– В этом-то вся суть, – постарался донести до бестолкового приятеля план предстоящих мероприятий всё заранее продумавший хитроустроенный армейский разведчик.

– Нет, я на это не пойду, – сразу же отрезал Митрофан, – им и так есть нечего, с воды на хлеб перебиваются.

– Да пойми ты, – вкрадчивым голосом повёл продуманную мысль бывший собутыльник. – Вот ты правильно отреагировал на мои слова, загнётся Мария со своими детьми без коровы, ведь она единственная теперь у неё кормилица. Так же подумают члены правления колхоза, а рядовые люди их не осудят за решение тут же выдать безотцовщине корову из общественного стада.

– Не могу я на это пойти, – долго не поддавался «разумным» убеждениям окончательно струсивший подельник.

– Ладно, – неожиданно согласился Митрий, устав от бессмысленных убеждений, – давай отложим это решение до вечера. Ты хорошо всё обдумай, а ближе к отправке стада я подойду.

«Не отвяжется, – всё оставшееся время до окончательного решения усердно думал Митрофан. – Конечно, идея заманчивая, но больно рискованно. Дома, разумеется, не барствуем, но какой-никакой достаток есть, разве что детей говядиной побаловать, да и самому мясца хорошего поесть, а то всё свинина да свинина».

Так и не придя ни к какому решению, временный пастух решил отдаться судьбе, со страхом и вожделением к рискованному и соблазнительно-манящему поступку дожидаясь вечера, сомневаясь и терзаясь душой, что бывший разведчик, передумав, не придёт.

– Ну как, надумал? – в самый последний момент, когда Митрофан успокоился от коварных мыслей и собрал стадо, чтобы гнать его в деревню, с вопросом вышел из кустов его подельник.

– Хорошо, – решился пастух, – отгони её корову в овраг, и будь что будет.

– Нет… нет… – протянул Митрий. – Уж больно ты ушлый. Ну как дознаются, что запоёшь? Что идея моя, что я от стада корову отбил и в овраге спрятал?

– Так как же быть? – опешил ничего не понимающий пастух.

– Да просто всё, – спокойно пояснил Митрий, будто всю жизнь только и делал, что коров у соседей воровал, – вместе корову от стада отобьём да в овраг сведём и к колышку, забитому в землю, привяжем или к более-менее твёрдому и устойчивому кустику какому-нибудь.

Враз потерявшему всякую уверенность и начавшему дрожать всем телом, несмотря на стоявшую жару, Митрофану стало плохо. Перед глазами поплыли радужные круги, и он сомлел, а затем медленно, будто в замедленном кино, присел на ставшие вдруг ватными ноги.

– Ну-ну… – растолкал его Митрий, приводя в чувство и брызгая в лицо тёплой водой, оставшейся от обеда. – Возьми себя в руки, всё будет как надо.

Матрёна с детьми сбилась с ног, обшаривая все ближайшие овраги, в которых могла затеряться их последняя надежда в жизни, их кормилица.

– Мама, ведь Ласка всегда сама возвращалась домой из стада, чтобы её подоили, – плача, спрашивал уставший от безрезультатных поисков Кочубей у совсем потерявшейся и растерянной матери, – почему же сейчас её не видно и не слышно?

– Я не знаю, сынок, куда она запропала, ума не приложу, где её ещё искать можно, вроде бы все укромные места и закоулки облазили, – гладя сына по голове, безнадёжным голосом обронила мать, – скорее всего, украл кто-то.