Читать книгу Речки - Михаил Соболев - Страница 4

Кочубею хорошо запомнился первый трудовой день с родителями и старшим братом. В тот день мама разбудила всех рано, когда за окном лишь забрезжил рассвет. Гремя кастрюлями у печки, она ласково попросила:

– Вставайте, дети! Сегодня всей деревней идём скирдовать. Умывайтесь и садитесь завтракать, – озаряясь улыбкой во всё лицо, добавила, – вас ждут тёртики со смородиновым чаем.

От призывных слов матери Стёпка, сладко потянувшись, проснулся и заспешил к столу. Вся семья была уже в сборе, предвкушая вкусную еду. Тёртики мама готовила из картошки с мукой, обжаренными в подсолнечном масле, ещё их называли картофельными лепешками, и горячими подавала на стол.

– Куда раньше старших, – сердясь, проговорил отец и ловко ударил, как ему казалось, несильно, сестрёнку в лоб деревянной ложкой, которой собирался хлебать тюрю, отдельно для него приготовленную (квас с накрошенным хлебом, круто заправленный зелёным луком и варёным яйцом).

Она негромко заплакала, слёзы от обиды градом покатились по лицу. Немного расшалившиеся дети разом притихли, продолжая есть молча. Кочубей, жалея сестру, подумал: «Зачем надо было ложкой бить, можно просто сказать, как в подобных случаях делает мама, – обиды нет, а результат всегда налицо».

– Нинка, хватит мокроту разводить, – решительно распорядился отец, – ты остаёшься дома смотреть за маленьким братом и убираться по хозяйству.

Поев картофельных лепёшек и запив их вкусным чаем с толчёной смородиной, Стёпка стал собираться в поле, гордясь и робея оттого, что ему предстоит сегодня скирдовать. Накануне отец пообещал взять его с собой и научить ездить на лошади, тянущей волокуши.

Колхозники собирались у кромки поля. Скошенная накануне вика лежала в валках и, несколько раз перевернутая, подсохшая, ждала уборки.

– Пожалуй, начнем, – призвала к действию бригадир Валька Воробьёва, привыкшая не только командовать, но и помыкать людьми, будто своей собственностью.

Женщины, оставив свои обеденные узелки в тени небольшого дерева, растущего прямо в поле, граблями стали убирать вику в небольшие кучи, которые вилами мужчины укладывали на волокуши (две длинные жерди, привязанные длинными ремёнными петлями к хомуту лошади).

Отец посадил маленького сына впереди себя на смирную, приученную к тяжелой работе, покладистую лошадь. Стёпке вначале было боязно, но увидев своих сверстников, тоже высоко восседавших на лошадях, приободрился и через некоторое время почувствовал себя более увереннее.

Управляя лошадью, отец слезал с неё для того, чтобы нагрузить волокуши, затем садился позади мальчика, и они везли копну вики к постепенно растущему омёту.

– Эй, наверху, – кричал он мужикам, отвечающим за укладку и формирование скирды, – принимай поклажу. Отвязав верёвку от волокуш, удерживающую копну, поддевал вилами вику и в несколько приёмов закидывал наверх. Её принимали и перекидывали выше по цепочке. Работали усердно и споро, не тратя времени на перекуры.

Ближе к обеду солнце начало сильно припекать. Сидеть на потной спине лошади становилось чрезмерно трудно. Появились слепни и овод, которые нещадно жалили лошадей. Надо быть очень осторожным и внимательным, чтобы не попасть под удар хвоста, которым они рьяно отгоняли насекомых.

– Куда прёшь? – ругался конюх, если кто-то подвозил очередную копну не с той стороны скирды. – Вот я тебя ры-ры-рычажком-то по пустой башке аккуратно тюкну.

Жил он в низине со своей большой семьёй, на берегу речушки, у места, где была она не очень широкой, но довольно глубокой. Однако весной в половодье разливалась так, что жилой дом и все пристройки затопляла на полметра, а то и более. Ему часто говорили сердобольные соседи, чтобы перебирался выше на холм, но он упорно боролся с весенней распутицей и обещал:

– Этот год как-нибудь переживём, а уж потом и перенесём избу.

Но шли годы, а он так и оставался на прежнем месте. Выгода его положения была в том, что полая вода, заливая его сад и огород, приносила плодородный ил, от которого родился хороший урожай картошки, огурцов и многих других нужных для питания домочадцев овощей. Лук у него был крупный и сладкий, на зависть соседям, пытающимся дознаться, отчего такой. Рычажок тайны не раскрывал, а на расспросы только хитро улыбался и отвечал:

– Сам не пойму, отчего так, видимо, поливаю чаще?

– Всё, обедать, – наконец-то подала сигнал бригадир, – лошадей в тень, бабам кормить своих мужиков.

Колхозники расположились на опушке леса под тенью деревьев. Обед был скуден. Квас да успевшая остыть в маленькой кастрюльке картошка, ещё хлеб с молоком. Есть особо Стёпке не хотелось, разомлев от жары, он уснул и был неприятно удивлён, когда его разбудили, – казалось, что только на секунду глаза сомкнул.

– Айда купаться, Стёпка, – улыбнулась ему самая надёжная наперсница в незатейливых детских играх Маня, терпеливо ожидая, когда он отойдёт ото сна.

Детей отпустили искупаться в реке на мелководье в запруду, расположенную сразу же за домом Рычажка, и они, в предвкушении замечательного приключения, кинулись наперегонки, обгоняя друг друга. Купались, играя в салки или соревнуясь в том, кто дольше будет сидеть под водой. Не вылезали из воды до посинения, подняв ил со дна, который в виде тёмной щетины прицепился к лицу, старательно обозначив каждому бороды и усы, как у взрослых, давно не бреющихся людей.

– Дети, пора за работу! – позвала их Маня, специально отправленная бригадиром присматривать за детьми.

Они с большой неохотой вылезли из реки и тщательно смыли, после замечаний девушки, следы тёмного ила.

– Сегодня запруду не надо разбирать, – обращаясь к ребятам, сказал Борька Скворец, имеющий несколько прозвищ, младший сын в семье конюха, часто пропадавший с ним на конюшне, и большой приятель Кочубея.

– С какого же это такого перепугу? – поинтересовался старший из присутствующих Лешка по прозвищу Башмак. Ему дали эту кличку за то, что он любую обувь величал, будь то тапочки, сандалии или сапоги, одним словом – башмак.

– Хочешь, чтобы нашу запруду снесло? – пытаясь докопаться до сути, настаивал он.

– Меня тетя Таня просила, она придёт после нас купаться и сама разгородит, – между тем пояснил одногодок Кочубея, он же Борька Рычажок и он же Скворец.

– А-а-а! – протянул не ставший возражать Башмак. – Если тётя Таня, тогда пожалуйста, – явно сожалея о том, что отказал себе в удовольствии увидеть, как забурлит вода, выпущенная на свободу.

Никто не возражал против такого решения, потому как тётю Таню, каждое лето гостившую у Борьки, знали. Она жила в Москве, была какой-то родственницей родителей Ворона и часто угощала детей сладкими конфетами, сахарным печеньем или ароматными пряниками.

Как правило, она приходила перед обедом немного позагорать и, погревшись на солнце, с удовольствием плавала. Ребята, спрятавшись в кустах, любили за ней подглядывать. Высокая, с роскошными ниспадающими волнами по красивому статному телу черными с синевой волосами, она была вожделенным мечтанием деревенских парней, на которых не обращала никакого внимания, потому как, по слухам, у неё был жених в Москве.

Кочубей, сидя верхом на лошади почти целый день, изрядно натёр себе ягодицы и ёрзал по её спине, подыскивая более удобные места.

– Что, попу натёр? – участливо спрашивал отец и добавлял: – Терпи, казак, атаманом будешь.

Трудились до позднего вечера, радуясь чисто убранному полю и высокой скирде, красиво и ладно уложенной до зимних холодов, когда надо будет понемногу разбирать её для кормёжки колхозной скотины.

К вечеру Стёпка так умаялся, что не помнил, когда отец ссадил его с лошади, остановившись около дома, забыв про ужин, забрался на сеновал и крепко заснул.

Когда мальчик подрос, он любил вечерами играть со сверстниками в войну, прячась в больших, ещё не убранных в скирды копнах соломы. Они были разбросаны по всему полю в невысоком и колком для босых мальчишеских ног жнивье. Однако в азарте игр колкости той пацаны почти не замечали.

– Делимся на две команды, – командовал обычно Кочубей, обводя взглядом собравшихся соседских мальчишек, – по считалке:

Далее, определив по жребию, кому сидеть в обороне, а кому наступать, прятались и по пронзительному свисту начинали военные действия, называемые «трыкалками». Подобрался незаметно к «врагу», тихо говоришь ему – «трыт», значит, «убит», и тот выбывает из игры. Выбывшие как с одной, так и с другой стороны были обязаны сидеть молча, не подавать никаких сигналов или подсказок, пока не определится победитель.

Вечером хозяйки встречали общественное стадо с подойниками в руках и, забрав молоко, отправляли коров дополнительно пастись. В обязанность детворы входило смотреть за домашним скотом. Они отгоняли его на скошенное поле и начинали свои игры.

Уставшее поле ждало животных, отдавая им зелёную поросль свежей травы, буйно растущей в жнивье, как последнюю полезную дань перед наступлением зимних холодов. Жнивьём с удовольствием пользовались и мудрые пауки, развешивая хитросплетённую сеть для ловли осенних мух, блестящую в вечерних лучах заходящего солнца.

Пригретые тёплыми лучами мухи, увлеченные своими только им известными делами и, возможно, играми, путались в ней, и невдомёк было неразумным понять, что серебристые нити – ловушки, умно расставленные мудрыми и трудолюбивыми пауками, сидящими в засаде.

Детям очень нравилось залезать на самую верхушку копны обмолоченной соломы и, сжимаясь всем своим существом от восторга, скатываться по скользкой соломе. Запах пыли и хлеба повсюду сопровождал их.

Однако такое удовольствие продолжалось не более одной или, на крайний случай, двух недель, вскоре копны убирались в большущие скирды, которые опахивались на случай пожара, и подходить к ним категорически запрещалось.

В зимнее время эту солому брали на подстилку скоту в колхозные коровники. Для домашних нужд колхозников она не предназначалась, и её приходилось на свой страх и риск просто воровать.

– Сегодня ночью за соломой пойдём, – предупредил мальчуганов старший брат, – ложитесь спать пораньше, а то не выспитесь и будете мне не помощники, а сонные мухи.

Кочубей долго не мог заснуть в эту свою первую серьёзную воровскую ночь, думалось – а вдруг нарвёмся на объездчика, тогда не отвертеться, да и добежать до ближайших деревьев, чтобы скрыться, было нереально.

У брата в лесопосадке находился заранее спрятанный крюк для выдёргивания соломы. Ловко им орудуя, он быстро набивал мешки своих братьев. В задачу юнцов входило зорко следить за окрестностями, чтобы не прозевать приближающего объездчика.

– Тихо, – вдруг присел младший Илья, – идёт кто-то. – Замерев от страха, терпеливо ждали.

– Соседка тётка Маруся с сыном, – успокоил Земляк, – тоже за соломой пришли.

Не подходя близко друг к другу и делая вид, что не узнают соседей, продолжили вороватую работу.

Ближе к весне эту солому использовали не только для подстилки, но и на прокорм скоту. Поскольку сена не хватало, мама делала резку, укрепив лезвие косы над кадкой, нарезала солому мелкими частями, а затем посыпала отрубями. Голодная корова вынуждена была эту нехитрую подкормку жевать и ближе к весне значительно худеть.

Весной оставшиеся скирды на радость вездесущим мальчишкам хорошо горели, их поджигали для того, чтобы показать ретивым партийцам из горкомов да обкомов, которые и села-то вовсе не знали, но ведущих бдительный и неусыпный контроль за подвластным населением, что хозяйство ведётся грамотно, строго по их указке, согласно регулярно издаваемым директивам о руководящей и направляющей роли партии.

– Нельзя допустить, чтобы равенство народное вновь познало жизнь барскую да кулацкую, – говорили вожди с высоких государственных трибун, стараясь всех уровнять, сжигая и безжалостно уничтожая всякого рода излишки.

– Как же так? – поинтересовался Кочубей у мамы. – Солому жгут, а нам брать не велят?

– Линия государства такая, – горестно вздыхая, отвечала мама, – а то богато и в большом достатке с соломы жить станем, чего доброго, разжиреем поди. – Затем, как-то воровато оглянувшись, и убедившись, что нет никого поблизости, произнесла: – Но ты об этом лучше помалкивай.

Такое объяснение Стёпку не очень устроило, и он решил обратиться к кузнецу, который имел на всё своё независимое от других суждение.

– Дед Архип, – пристал он к нему, – скажи, почему солому селянам брать нельзя, ведь всё равно сожгут?

Тот, как всегда, не торопясь, отложил свою работу, медленно скрутив незаменимую, толщиною с указательный палец самокрутку, насыпав из кисета в неё своего крепчайшего самосада и прикурив, изрёк:

– Тут такое дело, в газетах пишут, что мы ведь идём к победе коммунизма «семимильными шагами», чтобы сначала, значит, догнать, а потом уж и обогнать Америку на десятой скорости, вот только кормить в дороге ни людей, ни скотину никто не обещался. – Потом, подумав немного, скрыв лицо в клубах едкого табачного дыма, закашлявшись, добавил, хитро ухмыляясь в свою косматую бороду: – Ты, Стёпка, об этом нашем разговоре смотри никому ни гу-гу, а то мамку-то твою могут в кутузку определить, – закончил он строго заранее упреждающим голосом.

Фильмы, радио, уроки истории в школе, а также большие плакаты на стенах жилых домов – всё славило существующий строй и красивую сытую жизнь, но чувствительная реальность говорила об обратном.

«…Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек… где так вольно дышит человек… проходит как хозяин необъятной родины своей…» – Кочубей не мог уложить в свой подрастающий разум соответствие слов из любимой народной песни, часто звучащей по радио, о счастье и радостном, довольном хозяйствовании народе с окружающей действительностью.

В очередной воскресный день проснулся он оттого, что лучи солнца, проникая через дырявую крышу, здорово припекли лицо.

Вечером будет кино, сегодня воскресенье, киномеханик обещал привезти фильм про индейцев – вспомнил, и сна как не бывало.

Обычно ребятишки, просмотрев фильм, начинали играть в его героев, по ходу придумывая собственные сюжеты.

Киномеханик с попутной телегой или машиной привозил из города несколько металлических кассет, в которых находилась киноплёнка. Младшие пацаны, еще не ходившие в школу, поспешно собирались у клуба, едва завидев киномеханика, стараясь ему чем-то угодить в надежде, что бесплатно пустит кино посмотреть. Но тот, зная их желания, редко кого-то пускал без денег, но всякий раз их надежда не особенно-то и угасала. В ожидании сеанса ребятня развлекала себя «военными» занятиями, делясь на команды.

Ближе к вечеру начинали подходить старшие юноши, затевая свои более взрослые увлекательные игры. Быстро соорудив незатейливую «военную пушку», не теряя даром времени, приступали к прицельной стрельбе.

– Па-п-ра-шу, маленькие бесенята, – обращаясь преимущественно к особо любопытным малышам, растягивая слова, подавал команду Федька Пустой (кличка дана за его же применяемое выражение – «я сегодня пустой», – если касалось складчины), в этом году закончивший школу и мечтающий учиться в городе на шофера, – всем спрятаться!

Дети разбегались в давно ими присмотренные укрытия и, затаив дыхание, ждали выстрела.

Он, как заправский командир орудийного расчёта, получив бутылку из рук заряжающего, именовавшуюся «снарядом», легонько взболтнув, переворачивал её вверх дном, запускал в старую, сверху гофрированную, а внутри гладкую трубу диаметром около ста миллиметров от бардовоза. Минут через пять все разом слышали характерный хлопок, и дымящийся снаряд вылетел из трубы по касательной траектории на высоту более тридцати метров.

Подобрав упавший снаряд, ребята, в очередной раз раздираемые любопытством, дружно сгрудились у лафета «пушки», состоящей из немудреного инженерного сооружения. Это была труба, установленная на рогатке и направленная по касательной вверх, и её нижнего конца, упирающегося в набор небольших камней, собранных под горою, всегда бывших под рукой, в избытке.

– Снаряд надо заряжать умеючи, тут сноровка нужна и точность, – пытался доходчиво объяснить своему добровольному помощнику заряжающий, чтобы лишний раз при случае самому не рисковать.

В бутылку-снаряд на треть объёма заливалась вода, затем туда же набивалась солома или трава, которая, желательно, должна быть сухой. Затем засыпался кусковой карбид. Его количество строго регулировалось из соображений как экономии, так и безопасности. Завершающим шагом служило забивание деревянной пробки любым подвернувшимся под руку камнем. Малышня к этому священнодействию категорически не допускалась, но смотреть ей разрешалось, стоя чуть поодаль. Секрет полёта «снаряда» состоял в том, что если забить пробку из сухого материала, он не вылетал, а разрывался внутри трубы, не принося ожидаемого удовольствия. А вот сырая заглушка позволяла бутылке-снаряду вырываться из трубы с ожидаемой траекторией и характерным хлопком, отдалённо напоминающим артиллерийский выстрел, к великой радости и удовольствию не только маленьких, но и подрастающих будущих служивых бойцов.

Карбид предназначался для ведения сварочных работ, он был в большом дефиците, и позаимствовать чуток для подобных развлечений мог только Колька Рычажок, старший брат Бориски и большой приятель Земляка. Он помогал своему отцу на работе в конюшне, где тот был конюхом и хранились запасы так необходимого для «военных» карбида.

По общему мнению, право заряжающего безоговорочно принадлежало только ему. Подготовив очередной снаряд, тщательно отсыпав нужную часть дефицитного карбида, с особой осторожностью передал наводчику Федьке.

Получив готовый «боевой» снаряд, Пустой, страшно выкатив глаза, дабы больше напугать особо любопытных, крикнул, подражая бывалым воинам, виденным в военных фильмах:

– Поберегись! – заученным и много раз отработанным движением быстрее обычного перевернул бутылку для того, чтобы вода попала на карбид, начав ускоренное гашение, бросил в дуло пушки.

– Всем бежать! Сейчас рванет, – завопил он, – карбид раньше времени начал гаситься!

– Гы-гы-гы-гы, – смеялся бегущий радом с Кочубеем местный дурачок Сашка, – ща-ща-ща-бабахнет!

Увидев недалеко отбегающих со всех ног детей, Федька, вдруг страшно побледнев, будто резаный заверещал:

– Смотрите вверх, идиоты! – сопровождая свой крик красноречивым жестом указывающей руки, как бы сопровождая вылетающий с бурлящим внутри карбидом горячий снаряд.

Кочубей, увидев падающую на них бутылку, в последний момент оттолкнул бегущего благодушного и ничего не подозревающего Сашку в одну сторону, сам упал в противоположную. Самодельный снаряд с пузырящейся вонючей пеной вонзился, не разорвавшись, в землю ровно между ними.

– И правду говорят, везёт же дуракам, – то ли сожалея, то ли радуясь, что всё обошлось благополучно, сказал заряжающий, глядя на всё ещё улыбающегося и ничего не понимающего Сашку.

– Гы-гы-гы-гы, – было ему достойным ответом.

Увидев такое дело, старшие разозлились и больше близко не подпускали младших к пушке, а позволили на все смотреть, только находясь на приличном расстоянии от места происходящего действа.

В деревне ничего невозможно было утаить, и отец Кольки на следующий день устроил ему в конюшне допрос с пристрастием:

– Опять ты карбид брал? – строго спросил он. Затем не очень сильно, более для порядка, перетянул его легонько искусно плетёным кнутом, когда-то подаренным цыганами.

– Да не брал я твой карбид, можешь проверить его наличие, – и с обидой к оскорблённой невиновности своей посчитал нужным разъяснить возникшие подозрения, – это кто-то из взрослых, работающих в ремонтных городских мастерских, вчера принёс.

Пропажа не могла быть отцом обнаружена по той простой причине, что в мешках с карбидом часто попадались отгруженные ещё с завода куски мела, которые за ненадобностью при обнаружении выбрасывались или использовались в хозяйстве для других целей. Поскольку мел не учитывался, Колька мог брать его без спросу, а при вскрытии запечатанного мешка с карбидом на свой страх и риск удачно производил подмену.

Отец, внимательно осмотрев мешок с большими кусками карбида, но не заподозрив пропажи, на всякий случай пригрозил:

– Гляди у меня, дознаюсь – ры-ры-рычажком прибью.

Эта присказка часто находившегося в большом возмущении отца автоматически была перенесена на сыновей его Кольку и Борьку, которых более взрослые юнцы называли не иначе как Рычажками.

За этими увлечёнными «военными действиями» незаметно стемнело, и в клубе загорелся свет, производимый динамо-машиной, работающей на солярке.

Билет в кино для детей стоил пять копеек, но достать их не представлялось никакой возможности. Трудодни в колхозе оплачивались натурой один раз в год, в виде двух мешков ржи, мешка пшеницы, которую нужно было ещё смолоть, да ещё мешка или двух сахара в зависимости от количества работников в семье.

В дверях клуба дежурили приспешники киномеханика, имеющие право смотреть кино бесплатно, и, усердно отрабатывая его, задерживали пацанов. Наиболее шустрых они вылавливали и, дав хорошенького леща, выдворяли на улицу. Дело это было хлопотным и весьма опасным, если у малыша был взрослый брат, жалуясь которому можно было по неосторожности здорово огрести по репе. Причём отцам жаловаться не стоило, была вероятная возможность получить оплеуху или ремня по заднице за то, что воспитанием младших старший сын не занимался и посему допускал, что всякий проходимец мог обидеть его братишку.

Когда клуб заполнялся полностью, более взрослые пацаны, выставив в окне стекло, которое еще днём заранее подготовили, расшатав крепёжные гвозди, ловко проникали вовнутрь, а затем помогали младшим. Обычно к концу фильма вся детвора сидела на полу, готовая быстро спрятаться от контролеров в только им известные места, находившиеся в помещении.

Смотреть фильм можно было и в окно, однако холодные ночи здорово досаждали мальчишкам.

Увлекшись просмотром очередного фильма, никто не заметил, как тёмные грозовые тучи заволокли небо.

Сполохи молний, сопровождаемые гулким раскатом грома, ярко озаряли окрестности. Начавшие падать первые капли дождя возвестили о его будто бы нерешительном начале, затем, постепенно усиливаясь, зашумели настоящим ливнем.

– Быстрей проходите, – приоткрыв дверь, тихонько позвала заведующая клубом тетя Даша, – и чтобы не шуметь, – пригрозила она, пропуская детвору.

Особо исключительного приглашения никто из оставшихся детей не ждал, они, будто маленькие зайчишки, живо рассыпались по клубному помещению, заняв между лавками свободные места.

Обычно фильм длился часа два, поскольку киноаппарат был один и механику требовалась перезарядка кассет. Что вызывало справедливое неудовольствие парней и девок, которые тайком обнимались, целуясь в темноте, потому как в помещении периодически включался свет.

В это время присутствующие могли наблюдать разыгравшуюся за окном стихию, боясь возможности идти домой под проливным дождём. Однако их опасения не оправдались, к концу сеанса сильные порывы ветра разогнали тучи, и сияющие звёзды, будто омытые дождём, ярко замерцали в далёком и загадочном небесном своде.

Грозовые тучи, гонимые ветром, сместились в соседнее большое село, намного превышающее Речки, где кино из-за неполадок с генератором, который долго не могли завести, началось поздновато.

В этом селе проживал Артём Жихарев по кличке Керосин, закончивший семь классов и готовившийся продолжить обучение в восьмом, накануне вечером предупредил в клубе своих парней о том, что завтра следует сходить к девушкам в Залесское, деревню, славившуюся большим количеством подрастающих обворожительных девушек.

– Я разговаривал с девчонками, они будут ждать, – поставил он в известность наиболее близких ему друзей, учившихся в одном классе.

– Кого-то будут, а кого-то и нет, – возразил его давний приятель еще по детским играм, Толик.

Он знал, что Керосина (кличку тот получил за то, что не выговаривал букву «р», а произносил Кеясин) ждёт девушка Зина, с которой тот уже год встречался. У него тоже была там девушка, знакомая ещё с весны, и они, не равнодушные друг к другу, периодически назначали свидания.

Третьим был Сергей, девушки у него не было, друзья обещали познакомить, но пока ничего не получалось, поскольку ему нравились девушки с округлыми формами и обязательно белыми волосами, как у его матери, абы с кем не очень-то хотел проводить своё личное время.

– Потом, к ним сегодня должны привезти интересное индийское кино, – привёл убийственный довод Артём, перед которым редко кому из мальчишек удавалось устоять, поскольку оно было редким развлечением.

– Если сегодня не познакомите, больше я с вами не ходок, – отрезал их приятель в ответ на очередные уговоры составить компанию.

Втроём идти было безопаснее, поскольку в одиночку им могли хорошенько намять бока местные, которым свои девушки не то чтобы нравились, а более исходя из принципа: не твоё – не хапай.

В этот день, ко всеобщему удовольствию, девушки действительно ожидали их в полном составе. Перезнакомившись, разбрелись по парам, подыскивая укромные места для интимной беседы. Керосин, оставшись наедине, смело притянул к себе Зину в надежде поцеловать.

– Ну-ну, – воспротивилась для виду девушка, – что-то ты уж сегодня многого захотел? – и легонько его оттолкнула. Артём ей очень нравился, картавое его «р» мило звучало и всякий раз веселило, когда просила произнести слово «керосин». Заметив, что тот обиделся на её реакцию, боясь, что уйдёт, но не показывая виду, мило попросила:

– Скажи – керосин.

– А поцеловать дашь? – нагловато поинтересовался он.

– Там посмотрим, – скромно опустила чудные глаза девушка.

– Кеясин, – выдохнул он и притянул к себе девушку для обещанного поцелуя.

Пьянящий аромат нежных губ и близость девичьего тела, одетого в лёгкое ситцевое платье, только распалило желание. Зина больше не сопротивлялась, а сама с большим желанием, слабо сопротивляясь, потянулась навстречу, подставляя желанные губы. Жадно обнимая, он попробовал потрогать её торчком стоящие груди, но она решительно воспротивилась.

– Для этого рано ещё, – и, сделав над собой неимоверное усилие, решительно отстранилась.

Он не стал спрашивать, как она отмеряет и чем мотивирует известные только ей любовные сроки, решил довольствоваться тем малым, что сегодня имеет. Они решили заменить фильм долгими поцелуями, при которых, крепко прижимаясь друг к другу, совсем не замечали, как летит время. Друзья зашли за ним, когда стал накрапывать дождь.

– Идём, Артём, видимо, гроза будет, – опасливо глядя на потемневшее небо, сказал Толик, – наверняка под дождь попадём, да и по грязи тащиться бы не хотелось.

– Хорошо, – согласился Керосин, – идите, я провожу Зину и вас догоню.

Прощаясь с барышней, взял с неё слово, что будет ждать завтра или уже сегодня вечером, пустился догонять далеко ушедших юношей. Между тем гроза приближалась, зловещие чёрные тучи заволокли всё небо, стало так темно, что почти не видно было дороги. Налетел ураганный ветер, по злым порывам которого друзья поняли, что грядёт большой ливень. Надо было решать: или спрятаться на сеновале у какой-нибудь из девушек в старом сарае, благополучно переждав непогоду, или бежать что есть мочи, надеясь успеть до дождя попасть под кровлю первого же дома своей деревни. Решили рискнуть и попытаться успеть проскочить перед началом обильного дождя.

– Ребята, может быть, всё-таки попробуем переждать грозу, – посчитал нужным упредить друзей Сергей от рискованного поступка, в душе надеясь, что они его поддержат и можно будет продлить удовольствие от общения с понравившейся во всех отношениях миловидной подругой.

– Нет, надо бежать, поскольку завтра рано вставать, отец предупредил, что поедем в лес на заготовку орешника для изготовления ограды под окнами своего дома, – не поддержал его Толик.

Артём тоже был за то, чтобы рискнуть, поскольку вечером родители, сославшись на то, что не очень-то рьяно помогает по хозяйству, могут на свидание не отпустить. На беду, слабо моросящий дождь вскоре быстро превратился в настоящий ливень. На одежде каждого из них невозможно было обнаружить ни одного сухого места. Молнии сверкали мёртво-синеватым цветом почти непрерывно, вокруг становилось светло, будто днём. Гул грома приобрёл такие мощные раскаты, что казалось, сейчас разорвёт всё живое на мелкие части. Деревья под напором ветра болтались из стороны в сторону, будто помешанные, наклоняясь чуть ли не до самой земли, а их сухие ветви, не выдержав, с оглушительным треском ломались. Подхваченные крутящимися вихревыми потоками кучи лесного мусора носились повсюду, создавая хаос и темноту, в которой было ничего не разглядеть или распознать.

– Снимаем обувь, – обратился Керосин к своим друзьям, – без неё легче будет улепётывать.

Он быстро скинул с себя лёгкие сандалии и, взяв их в руки, припустил во весь дух, подавая пример остальным. Глядя на своего лидера, юноши быстро разулись и постарались не отстать от него в этом суматошном беге. Под падающими потоками ливня они неслись изо всех сил, поочерёдно обгоняя друг друга. Их голые пятки, сверкая в темноте, брызгами опустошённых от воды луж показывали разгорячённым юношам ярко освещаемый молниями путь. Сильно возбуждённые и счастливые, радуясь своей молодости, переполненные через край юным задором, твёрдо веря в долгую жизнь и ожидающую впереди чистую девичью любовь, они от души веселились над разбушевавшейся стихией. Однако очередной зигзаг яркой вспышкой молнии ударил неотвратимо, прекратив эту неравную борьбу юношей со страшной в своём гневе грозой. Все трое упали замертво, а их тела навсегда закоченели в бегущих движениях.