Читать книгу Роковой маршрут - Михаил Титов - Страница 3

Купе начальника поезда, превращенное в импровизированный кабинет следователя, пахло теперь не только кожей и деревом, но и чужим, офисным холодом. Волков сидел за небольшим столиком, спиной к зашторенному окну. Перед ним лежал раскрытый блокнот с чистой страницей, рядом – диктофон, но он не включал его. Анна стояла у двери, прислонившись к косяку, стараясь быть невидимой, раствориться в интерьере. Она наблюдала за Волковым. Он не суетился, не перебирал бумаги. Он сидел совершенно неподвижно, глядя на дверь, будто ожидая, что она сама откроется и принесет ему истину. Его неподвижность была гипнотизирующей, почти угрожающей. Это была тишина перед выстрелом.

Первым вызвали Павла. Он вошел так же бесшумно, как и всегда, и занял указанный стул. Его руки лежали на коленях, ладонями вниз, пальцы вытянуты.

– Павел Игоревич, – начал Волков, не задавая вопроса, просто констатируя факт.

– Так точно.

– Расскажите о вчерашнем вечере. После ужина.

Павел начал рассказывать ровным, монотонным голосом, как будто зачитывал инструкцию. Он разносил вечерний чай, проверял запросы, в 22:30 пожелал всем спокойной ночи. В 23:00 совершил обход – все купе были заперты, из-за дверей доносились обычные звуки: телевизор у господина Громова, вода в душе у госпожи Весниной, тишина в купе номер два.

– Тишина? – уточнил Волков.

– Да. Ни звука. Госпожа Романова, судя по всему, уже отдыхала или работала в наушниках.

– А после полуночи?

– После полуночи я в вагоне не присутствую. Моя смена заканчивается. Я нахожусь в служебном купе в хвосте состава. Проход через вагоны в ночное время запрещен правилами.

– Кто-то мог пройти?

– Теоретически – нет. Все межвагонные двери в ночное время запираются с ключом. Ключи у дежурного проводника и у начальника поезда.

– Но если бы у кого-то был ключ? Или если бы дверь не заперли?

Павел помолчал. Его взгляд, обычно устремленный в пустоту, сфокусировался где-то на столе.

– Это было бы нарушением. Сергей Васильевич нарушений не допускает.

– То есть, невозможно?

– Я такого не говорил. Я сказал – это было бы нарушением.

Волков кивнул, делая пометку в блокноте. Не слово, а просто короткую черту.

– Вы открыли дверь сегодня утром. Опишите, что увидели. Детально.

Павел повторил то, что уже говорил. Но Волков заставил его вернуться к деталям: угол, под которым лежала рука, точное положение стакана, состояние постели, направление складок на халате. Он спрашивал о запахах, о температуре воздуха, о чувстве, которое испытал Павел. На последний вопрос проводник не смог ответить. Чувства не входили в его протокол.

– Кто из пассажиров, на ваш взгляд, проявлял к госпоже Романовой повышенный интерес? Или, наоборот, избегал ее?

Павел снова замолчал. Дольше, чем в прошлый раз.

– Господин Громов говорил с ней в ресторане вчера вечером. Кажется, он был чем-то взволнован. Госпожа Веснина также подходила к ее столику. Сенатор Станкевич… наблюдал.

– Наблюдал?

– Он всегда наблюдает.

– А молодая официантка? Ольга?

– Она выполняла свои обязанности.

– И все? Вы ничего не упускаете?

Павел поднял на него взгляд. Впервые за весь разговор в его глазах что-то мелькнуло – не эмоция, а тень усталости от этой игры.

– Я ничего не упускаю по определению, товарищ следователь. Но я и не добавляю ничего от себя. Я – проводник. Я вижу то, что происходит в вагоне. А что происходит в головах пассажиров – не мое дело.

Волков отпустил его. Когда дверь закрылась, он повернулся к Анне.

– Что скажешь?

– Он не лжет. Но и не говорит всего. Он боится. Не нас. Того, что здесь происходит. И, возможно, начальника.

– Страх – хороший мотив для молчания. Но не для убийства. Пока он чист. Но он – наша камера. Неисправная. Идем дальше. Громова.

Артем Громов вошел не как подозреваемый, а как хозяин, вынужденный уделить время назойливым проверяющим. Он был уже в другом костюме, но столь же безупречном. От него пахло дорогим лосьоном после бритья и едва уловимым – потом.

– Ну, следователь? Надеюсь, это ненадолго. У меня дела.

Волков указал на стул. Громов сел, развалившись, демонстрируя непринужденность, которой не было.

– Ваше имя, должность.

– Вы же знаете.

– Протокол требует.

Громов тяжело вздохнул, назвал.

– Описывайте ваши действия вчерашним вечером, начиная с момента, когда вы вернулись из ресторана в купе.

– Вернулся… часов в одиннадцать. Посмотрел новости. Поговорил с женой. Лег спать. Все.

– Вы не выходили из купе?

– Нет.

– Ваш телохранитель подтвердит?

– Конечно. Вадим дежурил у двери.

– Всю ночь?

– Да.

– Вы слышали что-нибудь подозрительное? Шаги, голоса?

Громов пожал плечами.

– В этом поезде не слышно ничего, кроме гула. Хорошая звукоизоляция.

– Вы общались с Ксенией Романовой вчера в ресторане. О чем был разговор?

Громов насторожился. Его пальцы сжали подлокотники.

– Обычная светская беседа. О погоде. Об искусстве. Она интересный собеседник.

– Она задавала неудобные вопросы?

– Какие, например? – голос Громова стал жестче.

– Например, о вашем бизнесе. О связях. О чем-то, что могло бы вас скомпрометировать.

– Нет. Не задавала. И не скомпрометировала бы. У меня все чисто.

– Она вела блокнот. Записывала. Это вас беспокоило?

Громов засмеялся, но смех был сухим, как треск сухого дерева.

– Беспокоило? Меня? Нет. Я привык к вниманию прессы. И к блокнотам.

– Вы знали, что она готовила материал, связанный с вашим окружением? С офшорными схемами?

Тишина в купе стала густой, как желе. Громов медленно выпрямился. Его непринужденность испарилась.

– Откуда вы это знаете? Это… непроверенная информация. Клевета.

– Я не утверждаю. Я спрашиваю: знали ли вы?

– Нет. Не знал. И даже если бы знал – это не повод для… для того, что случилось.

– А что, по-вашему, случилось?

Громов растерялся.

– Я… я не знаю. Несчастный случай. Болезнь.

– Болезнь, оставляющая микроскопический прокол на виске? – Волков произнес это тихо, почти нежно.

Громов побледнел.

– Я… я не в курсе деталей. И не хочу быть в курсе. У меня алиби. Я спал. Со мной была жена. Меня охранял Вадим. Задавайте вопросы другим. У этой женщины, я уверен, было много врагов.

– В этом поезде?

Громов понял, что проговорился. Он резко встал.

– Интервью окончено. Если будут вопросы – через моего адвоката.

– Вы не уезжаете, Артем Семенович. Никуда. Вы в поезде. Как и мы все. Дверь за вами.

Громов вышел, хлопнув дверью. Но звук был приглушен дорогой обивкой, получился жалкий, невыразительный щелчок.

– Нервы, – прокомментировала Анна. – Он что-то скрывает. И точно знал о расследованиях Ксении.

– Знать и убить – разное, – сказал Волков, снова делая в блокноте черточки. Целый лес черточек. – Но страх перед разоблачением – мощный мотив. Особенно для человека, который всю жизнь боится, что его примут за самозванца. Он мог запаниковать. Но организовать такое убийство… Сомнительно. Он – человек грубой силы, финансовых схем. Яд, прокол – это слишком изящно для него. Если, конечно, он не нанял профессионала. Что вполне вероятно. Вадим… интересная фигура. Вызовите его позже. А теперь – сенатор. Давайте посмотрим, как держится система.

Игорь Станкевич вошел так же тихо, как Павел, но с иным качеством тишины. Павел – это тишина пустоты. Станкевич – тишина заполненного, тяжелого пространства. Он сел, поправил манжет. Его взгляд был спокоен, почти отстранен.

– Игорь Леонидович, благодарю за готовность сотрудничать, – начал Волков, и в его голосе впервые появились формальные, почти бюрократические нотки.

– Это необходимо. Чем скорее будет прояснена эта неприятная ситуация, тем лучше для всех, – голос Станкевича был ровным, диктофонным.

– Расскажите, пожалуйста, о вашем вечере.

– После ужина я вернулся в купе и работал с документами. Приблизительно до часа ночи. Затем лег спать. Спал до семи утра.

– Работали с документами. Вас кто-нибудь видел?

– Проводник, полагаю, слышал стук клавиатуры. Я не закрывал дверь наглухо, было душно.

– Вы слышали что-то необычное?

– Нет. Как уже сказал господин Громов, звукоизоляция отличная.

– Ваше мнение о Ксении Романовой?

Станкевич слегка наклонил голову, будто обдумывая формулировку.

– Профессионал. Настойчивая. Иногда излишне. Такие люди часто наживают себе проблемы, лезут не в свои дела.

– Вы считаете, она лезла не в свои дела?

– Я считаю, что у каждого есть своя зона компетенции. У нее – журналистика. Есть и другие зоны, куда доступ ограничен по определению.

– Она угрожала какой-то из этих зон?

– Не мне лично. Но ее методы… ее любовь к сенсациям могла дестабилизировать и без того хрупкие равновесия в некоторых сферах. Это нежелательно.

– Настолько нежелательно, что ее стоило устранить?

Станкевич впервые за все время изменил выражение лица. Не поморщился, не нахмурился. Просто его взгляд стал чуть более сфокусированным, как луч лазера.

– Следователь, вы задаете опасные вопросы. Я говорю о политической и социальной целесообразности. Вы – о уголовном преступлении. Это разные плоскости. Я не одобряю то, что случилось. Это чудовищно. И главное – крайне нецелесообразно. Смерть известной журналистки в таком месте… это создает гигантские проблемы. Мне это не нужно. Никому из присутствующих здесь – не нужно.

Он говорил так, словно убийство было досадной технической ошибкой, сбой в логистике.

– Значит, по-вашему, убийца – иррационален?

– Или очень рационален, но в иной системе координат, которую мы не понимаем. Возможно, это была личная месть. Или действие третьей стороны, стремящейся всех нас скомпрометировать. – Он сделал паузу. – Ваша задача, как я понимаю, – найти исполнителя. Моя задача – минимизировать последствия для государства и общества. Надеюсь, наши цели не пересекутся враждебным образом.

Это была не угроза. Это была констатация. Волков почувствовал, как воздух в купе стал тяжелее. Этот человек не станет им мешать открыто. Он просто возведет вокруг расследования невидимую, непреодолимую стену. Все улики упрутся в нее и рассыплются.