Читать книгу Взгляд из-за прицела: по дорогам войны - Надежда Дмитриевна Савина - Страница 2

Стук колес и покачивание вагона на стыках рельс должно было успокаивать и усыплять, но Тимуру совершенно не хотелось спать, хотя время давно перевалило за полночь. Он сидел около приоткрытой двери теплушки, позволяя ночному мартовскому ветру, довольно холодному, к слову, обдувать себя. Удивительный контраст: холодный воздух снаружи и тепло от шинели. В вагоне тоже было довольно тепло – хотя печка, стоявшая в середине практически, не давала тепла, но солдат в небольшом пространстве было довольно много.

Вчерашний день был полон впечатлений. Хотя, если быть до конца честным, то началось все позавчера вечером. До отбоя оставалось всего минут тридцать, когда к нему пришла Ира. Попросив ее немного покараулить, парень помолился, – другого времени просто не нашлось, после атаки в госпитале было много пациентов, – потом налил им с девушкой по чашке кипятка. Чай давно для него был роскошью.

– Начну с приятного, – карие глаза девушки блестели. – За помощь в обезвреживании двоих диверсантов, – лицо снайпер держать уже умела, поэтому выражение на нем никак не изменилось, но ее левая рука невольно дернулась к сердцу. Фельдшер едва слышно вздохнул. Он понимал, что хотя Ира и не любила-то никогда этого разведчика по-настоящему, но ей все равно больно осознавать, что он всех предал, и что его расстреляли. Да и сам он, что греха таить, так и не оправился после смерти Гали… Галя… Его Галчонок… – Мы с тобой едем в отпуск. Десять дней.

– Неожиданно, – радость парня была искренней. Неужели он увидит своих родителей? Прошло почти два года… – Но, я полагаю, есть еще новости?

– Да, – Ира кивнула. – Нас в другую часть переводят. После отпуска тебе нужно будет поехать в Казань, а уже оттуда вместе со своим взводом выдвигаться к новому месту службы. В четвертую гвардейскую стрелковую дивизию.

– А ты?

– Я еду в Сызрань. Тут письма, – девушка показала пачку, которую держала в правой руке. – Их перехватывал Леднев. Я…, – девушка слегка замялась. – Я хочу попробовать съездить к родителям Димы, если не узнаю ничего о нем из писем. Да и, в любом случае, моя командировка туда в одну из стрелковых частей.

– Хорошо, что так. Письма завтра посмотрим? Время уже позднее, а я едва на ногах стою, – на самом деле парню хотелось сходить на небольшое кладбище, которое солдаты организовали в скверике рядом с морем. Там в большой братской могиле хоронили солдат и некоторых погибших жителей, кто по тем или иным причинам не смог эвакуироваться из города. Галя и мулла, к которому Тимур ходил за советами, тоже были похоронены там. Мулла погиб в одном из налетов на город незадолго до того, как его захватили немцы, не дождавшись лишь одного дня до своей очереди на эвакуацию. Измайлова передернуло. Нет, именно страха перед смертью у него не было. Да, погибнуть не хотелось, но парень все прекрасно понимал. Но вот погибнуть на пороге жизни, когда еще немного и будешь в безопасности… Этого Тимур очень сильно боялся.

На следующий день начались быстрые сборы в дорогу. Фельдшер даже обрадовался, что сходил на кладбище сразу после того, как ушла Ира, потому что свободного времени почти не было. Сдал все обязанности, попрощался с Алёной, которая сделала для него довольно много. Выслушал напутствие от Олега Артемовича. Собрал вещи. А уже через час его, Иру и еще некоторых солдат отвезли на ближайшую станцию.

Началось слегка волнительное ожидание поезда. И не только от того, что парень уже привык к Новороссийску. Дело было в ясной погоде, ведь станции подвергались налетам и обстрелам довольно частой.

Но все прошло благополучно. Даже с небольшим сюрпризом. И очень приятным. На станцию приехал полковник. И, тоже сказав короткую напутственную речь, зачитал приказы. Ире за помощь в обезвреживании опасных диверсантов, за недавнее уничтожение особо опасного немецкого снайпера и за хорошую службу и дисциплину присвоили внеочередное звание гвардии лейтенанта. Ведь потом ей служить в гвардейской части. А также наградили медалью “За Отвагу”. Тимура тоже ждал сюрприз и тоже в виде медали.

Наконец-то подошел поезд. Солдаты погрузились в вагон. Они с Ирой сразу облюбовали нары, что были самыми близкими к выходу: крайние слева. Усевшись внизу, – нижнюю часть нар решил занять Тимур по соображениям безопасности, – разложили письма. И начали читать. Было среди них несколько грустных. Официальных с черным шрифтом. Погибли друзья Иры по курсам радистов: Никита Лопухов, Катя Сырникова и Тамара Меньшикова. С горечью узнал Тимур о нескольких гибели своих товарищей по медицинскому училищу, с которыми сохранил связь. Один из них, Искандер, был его другом детства. Они вместе выросли на хуторе, вместе и в училище поступили.

Потом настало время для писем от Димы. И тут было сразу несколько новостей как хороших, так и не очень. Не было среди них похоронок, но связь с парнем оборвалась довольно резко. Перехватил Леднев всего только шесть писем: три для Иры, и три для самого Тимура. Подумав, девушка и парень пришли к выводу, что вариантов тут может быть всего два: либо парень жив, но не может писать, либо он пропал без вести. Неизвестность очень пугала Иру.

Тимур вздохнул и слегка поежился от очередного потока холодного ветра. Посмотрел на письмо, которое держал в руках, вздохнул и, поднявшись, подошел к нарам. Уже была поздняя ночь, и было слишком темно для того, чтобы читать без фонарика, а сидеть около приоткрытой двери вагона даже со слабеньким светом небезопасно. Устроившись на нарах, парень достал фонарик и невольно улыбнулся. Это был подарок от Алексея.

Губы татарина тронула легкая улыбка, которая была полная грусти. Так было всегда, когда он вспоминал своего друга… Лучшего друга… Хотя дружили они недолго, Алексей стал для него именно лучшим другом. Тимур хорошо помнил тот день, когда к ним в роту пришел Журавлев. Это случилось через три недели после начала войны, когда их полк попал под обстрел, и они срочно отошли на запасные позиции, спасаясь от опасности быть окруженными врагом. В том обстреле погиб командир их взвода, студент третьего курса медицинского института города Харьков, Борис. Хороший парень был и смелый. А буквально через пару дней после того, как они разместились на запасных позициях, командир роты представил им нового командира взвода.

Молодой парень, который казался выше, чем был, из-за худобы, не понравился Тимуру с первого взгляда. А вот медсестры из роты были в полном восторге. А за ужином, когда татарин обсуждал с одной из сослуживцев творчество Островского, к ним за стол подсел новый командир. И прокомментировал одно из высказываний Тимура лаконичным: “Чушь собачья”. Надо ли говорить, что вскоре после этого и новоиспеченный командир, и сам Тимур оказались на гауптвахте, где за пять суток очень сдружились.

Через некоторое время они опять оказались на гауптвахте, правда тут не выдержали оба. Наглый сержант Виктор Сыкуленко начал приставать к одной из медсестер во время осмотра. Девушка пришла на поверку в слезах, что очень сильно задело Алексея, у которого была младшая сестра. Парень был братом хорошим, сестру очень любил и защищал. Поговорив с Тимуром, устроили наглому сержанту темную после ужина. Да, были оба наказаны, но душу отвели, а Виктор понял, как себя вести не стоит. Но парней это сдружило окончательно.

Фонарик Алексей подарил Тимуру в ночь перед тем, как полк покинул Харьков, а его друг остался в группе тех, кто должен был принять неравный бой, чтобы задержать продвижение фашистов.

– Но это же твоя единственная память об отце. Твой подарок, – возразил Тимур.

– Поэтому и хочу, чтобы он теперь был с тобой, – серьезно сказал тогда Журавлев. – Понимаешь… Да, это почти очевидно, но чувствую, что не увидимся мы больше. Пусть он будет у тебя как память о нашей пусть и недолгой, но крепкой дружбе.

Вагон чуть качнулся на рельсах, возвращая военфельдшера в настоящее. Некоторое время он прислушивался к неровному дыханию Иры, – сны ей явно снились нехорошие, но будить ее не решился. Вместо этого Тимур развернул письмо-треугольник, накрылся шинелью так, чтобы никому не мешать, зажег фонарь и погрузился в чтение. Да, можно было бы прочитать все и утром, но это было не простое письмо от Димы. От его друга. После него писем больше не было.