Читать книгу Виват, Петербург! 2026 - Наталья Смирнова - Страница 4

Ночь вышивала огнями проспекты

На кружевном городском полотне,

Словно космический кинопроектор

Был установлен на старой Луне.

Были машины заметны в мельканье,

Словно спешили на свет мотыльки.

Город стоит на космической ткани,

Как средь пшеницы растут васильки.

На старом фото – мост, трамвай,

Машин вокруг совсем немножко.

А в том трамвае еду я-

Вот там сиденье у окошка.

Трамвай летит полупустой.

В конце звенящего вагона

Сиденье звали «колбасой» —

За форму и длину «батона».

Стояла касса у дверей,

В неё бросали три копейки:

Кондуктор – совесть у людей,

Но были иногда лазейки:

Бросали и одну, и пять,

А после собирали сдачу.

Вернуло фото время вспять,

Наверно, всё же – на удачу!

Я сижу, болтая ножками

На Финляндском у фонтана.

Солнце можно черпать ложками,

Слушать песни Ив Монтана.

Можно прыгать, словно девочка,

О годах былых мечтая.

На дорожке – плитки-клеточки.

И мороженое тает.

Кружат снежинки за окном

Чуть-чуть грустнее, чем хотелось.

Мне станет весело потом-

В десятый раз прости за смелость

Всё отрицать – покой и быт,

Искать причины для прогулки.

И снеговик давно забыт.

Пойдём бродить по переулкам,

Где каждый камень был моим,

Где заблудилась наша юность.

Давай немножко постоим,

Хотя, признаюсь, это глупость:

И нет давно моих камней,

И те дома – совсем другие.

Я стала, кажется, умней…

И все намеренья – благие.

Как жизнь устроена хитро:

Всю жизнь я не люблю метро,

Что расшатало старый дом,

Когда жила я в детстве в нём.

А вот теперь в его нутре

Спешу домой я к детворе,

Ведь так быстрей до дома путь.

Но не люблю его я жуть!

Я не боюсь под землю лезть,

И ни при чём снобизм и спесь.

Но только с болью в голове

Мне там приходится сидеть-

Как будто молотом в ведро…

Но я опять пойду в метро…

Чужие города по-своему красивы,

В них съездить иногда – полезно для души.

Но только мой родной – всегда – источник силы,

Он в окнах поездов навстречу мне спешит.

Он ждёт меня всегда, раскинув руки улиц.

И, где б я ни была – придёт ко мне во сне.

Ступая на перрон, вновь крикну «Я вернулась!»

И город от души подмигивает мне!

Неужели восемьдесят лет

Пронеслось от страшной той поры?

Переживших – многих – больше нет,

А кто жив – почти что «вне игры»…

Гул разрывов, смолкший вдалеке,

Будоражит праздничный салют.

Невесомость хлеба на руке;

Метроном молчания минут:

Помолчим, помянем, оживим

В памяти любимых и родных.

Дед на Пискарёвском. Вот бы с ним

Погулять вдвоём на выходных

В садике у дома за углом,

Рассказать про радость и дела,

Расспросить немного о былом.

Но, увы, была блокада зла-

Унесла голодная зима,

Был тяжёлым, но не сытным хлеб.

Я другой кладу на край холма

Деду, что не избежал судеб

Миллиона умерших тогда,

Но не покорившихся врагу.

Память передам я сквозь года.

Большего я сделать не могу.

В Ленинграде снимают защиту:

Раздеваются статуи в Летнем,

Что от выстрелов были зашиты,

Но – давно прогремел там последний.

Купола расчехлят – Исаакий

Обнажится под ветром тревожным.

Пусть теперь им любуется всякий

С тихой радостью – чудо возможно!

Петропавловка, Зимний, Казанский,

Медный Всадник и лошади Клодта

Украшают собою пространство,

Возвещая, что мир для народа,

Пережившего эту блокаду,

Восстановлен теперь уж навеки.

Вечно помнить об этом нам надо,

Гордо имя неся – Человека.

Где-то играет оркестр,

Скоро зажгут фонари.

Тихо слетает с небес

Лучик вечерней зари.

Снова над городом стынь,

Тучи клубятся вдали.

А пред грозою полынь,

Листья склонив до земли,

Горький отдав аромат,

Шепчет слова о любви.

Тёмен пустеющий сад.

Ты поскорее лови

Солнца закатного луч,

Шорох травы под ногой.

Город под тяжестью туч,

Словно купальщик нагой

Выпрямил плоскости стен.

Рамы оконной ладонь,

Вспухшая струйками вен,

Грохнет – родное не тронь!

Стихнет гроза наконец,

Только полынь и туман,

Как драгоценный венец-

С городом вечный роман.

Я научилась жабрами дышать!

Не важно – день дождливый иль погожий,

Зонты висят на вешалке в прихожей,

Я ж не боюсь, что вымокну опять,

Ведь под дождём моих не видно слёз-

Дождь смоет все печали и невзгоды,

Что не зависят вовсе от погоды.

…А вы про слёзы – приняли всерьёз?

А нет ни слёз, ни горя, ни проблем-

Есть я и дождь, и Питер за окошком,

И редкие у нас от солнца крошки,

И люди-рыбы, мокрые совсем.

Про жабры – да, конечно, перебор.

А вот про дождь и ветер – это вечно,

По городу гуляют бесконечно

И делят всем причёски на пробор.

По лужам мы танцуем под дождём-

Да, он такой – мой отсыревший город,

Что бесконечно мной любим и дорог.

А с жабрами – пожалуй, подождём.

Мимо своей замечательной школы,

Мимо роддома и старой больницы,

Мимо того, что из детства знакомо

Еду и вижу знакомые лица!

Нет, показалось, и грустно немного,

Что неизбежны всегда перемены.

Молча в окошко смотрю на дорогу

И уходящие в прошлое стены.

Город укутался шалью из листьев,

Шалые листья окутали город.

Кружит листва горожан и туристов

В мороси мелкой, проникшей за ворот.

Веткой посланья любовные быстро

Пишет на листьях, и слышен их шорох:

Осень осыпала пачками писем-

Ветер посмел раскидать этот ворох.

Только, скрываясь опять в закулисье,

Нам оставляет таинственный морок,

Танцы осенние – вальсы и твисты-

Музыку ветра и огненный холод.

Ветер

То шальной, то ласкается кошкой.

Вечер,

Звёзд на небе сквозь тучи немножко.

Город

Засыпает, мурлыкнув трамваем —

Молод

Он пока, но легко узнаваем.

Знает,

Что ветрам и снегам нет доверья:

Злая

Разыгралась погода за дверью.

Только

Он очнётся от снега и лени,

Горько

Разольёт ароматы сирени,

Ветром

Разметёт лепестки от черёмух,

Светом

Заструится серебряный воздух:

Звоном

Зачарует ветра и трамваи.

Фоном-

Буква Ве пролетающей стаи.

Опять в окне седая мгла,

Год угасает постепенно.

Адмиралтейская игла

Сияет в небесах бессменно.

И рядом ангел на столпе,

И видно Крепость через реку…

Вдруг оказалась я в толпе

Других людей, другого века.

Вот едет чей-то экипаж,

Блестит ливрея на вознице.

На площади ажиотаж,

Почтенье с радостью – на лицах.

Мгновенье. Взмах руки. Провал.

И снова всё вокруг иное-

Толпа с баулами, вокзал,

Как сердце города – живое,

Что не желает умирать:

В начале века, в середине.

И где-то плачет чья-то мать,

От века плачет и доныне.

И только взмах моих ресниц

Мне время поменял, и снова-

Оков не зная и границ,

Из книг растёт живое слово.