Читать книгу Стынь. Самая темная ночь - Ника Лемад - Страница 1

Холод вечен, стынет самая темная ночь.

Леденеет кровь, острые осколки наполняют вены. Холодеют ноги. Странно, что может выделить каждый палец на них.

Замирает сердце, остановленное тысячами игл. Крошево разбитых ребер тонет во внутренностях, перерывая то, что еще осталось целого после пьяной, слетевшей с тормозов лавины.

Остывает дыхание. В широко открытых голубых глазах запечатлеваются звезды, далекие и равнодушные к боли, истерзавшей лишенную сил жертву. Намокшей светлой бахромой раскиданы пряди волос. Человек расстилается на пушистом ковре, раскрытыми руками объяв весь равнодушный мир. Последние объятия слабеют, прощальный зимний поцелуй рвет губы красными цветами.

Смутно понимается, что должно быть холодно. Но это не так.

Запаздывают реакции, мысли несутся впереди. Тело не успевает догонять.

Медленно опускаются и опять поднимаются ресницы, стекленеющий взгляд отчаянно пронзает ночь. На роговицы тихонько оседают снежинки, ничуть не тревожа. Зубы стучали раньше, теперь челюсть крепко стиснута спазмированными мышцами, а во рту – привкус крови, натекшей из разбитого черепа. Сладкий ледяной леденец, который можно слизывать с зубов.

Что Кирилл и делает. Но нет живого тепла, а лед не тает.

Снег должен быть белым, он все еще помнит это, но… нет. Снег черный. И красный. Твердый. Цепкий. Не отпускает, прижимает к земле, приклеивает. И присыпает сверху. Уже не тает, ложится ровным плотным покрывалом, сглаживая все раны и проломы, через которые как вор торопится сбежать жизнь.

Должны быть слезы, они разъедают горло. Мучительно режут веки.

Там и остаются.

Тяжело; раздавливает грудь. Нечем дышать, рыхлый воздух забивает нос и застревает там. Дрожит. Вылетает обратно, раз нет дальше ходу.

Пальцы уже ничего не чувствуют.

Деревья оттеняются черным. Размываются, теряются в таких же силуэтах и сплетаются с ними. Нет четких очертаний. Нигде нет, ни в чем.

Холодеет внутри. Там, где еще недавно разливалась горячая кровь, теперь цветет стужа. Мерзлота. Пустота.

Нет сил смотреть. Он устал держаться, да и нет в том смысла, помощи не будет, лишь продляет агонию. В последний раз опускаются веки. Пузырится на губах дрожащий выдох. Тоже последний. Самый легкий, который унесется прочь и прекратит все. Оборвет двадцать три года воспоминаний, желаний и стремлений, которым суждено исчезнуть в зимнем лесу.

Точно умирающий зверек, он брошен среди ошеломленного жестокой расправой молчания деревьев, в пронзительном одиночестве.

По щеке пробегает едва заметная дрожь: в ушах еще слышится голос Виктора. Резкий и очень испуганный. Кричащий что-то, а потом оборвавшийся. Он появился позже основной толпы, но определенно не отдельно от нее; ведь все его друзья были здесь. Совсем недавно. Или все же давно… Время не ощущается, смотрит на человека и мягко огибает его, скользит прочь.

И несмотря на то, что брат все видел, все знает и ничего не сделал, Кирилл до боли хочет его видеть. Чтобы он взял его за руку и держал. Пусть молчит, пусть ненавидит, пусть думает что угодно, но лишь бы не оставлял. Не так умирать, не на земле, не в застывшей ночной тишине, когда от любого шороха душа обрывается.

И словно исполняя последнее желание, его кисть обхватывает чужая рука. Вынимает мятый лист, прилипший к ладони. Пожимает, сначала легонько, как проверяет, а потом сдавливает крепко. Смещаются кости, с губ умирающего срывается беззвучный стон.

И все же Кирилл рад. Черты лица распрямляются, он жмет руку в ответ, не в силах удивляться, отчего она такая холодная. Либо сам перестал чувствовать, либо брат действительно замерз.

Хочет позвать его. Мысленно у него получается, а пожатие делается теснее. И Кирилл улыбается, зная, что страх теперь отступит, и позволяет покою завладеть им.

Уголок рта трескается. Боль после этого не приходит, как выдохлась вся, поняв, что ничего больше уже не добьется. Оставляет человека в покое.

– За дело ль несешь кару такую?

Кирилл слышит голос, пожимает плечами и на секунду вспоминает, что они вывихнуты. Но это ничем о себе не дает знать, а потому ему все равно. Злости нет. Обиды нет. И от сожалений остается только тень.

Он устал выживать. Доказывать. Оправдываться перед всеми и знать, что никто его не слушает. Может, оно и к лучшему – такой конец.

– Душа-то не спешит никуда, хотя пора ей давно. Держит ее что еще здесь?

Только голос умирающему не знаком.

Рядом с ним не Виктор. Не его брат. Кто-то еще имеет привычку гулять по пригороду, бродить в растущем здесь лесу. И задавать странные вопросы истекающему кровью человеку вместо того, чтобы впасть в ожидаемую истерику или вызвать помощь. Сделать вид, что никого не находил на крайний случай, и благополучно сбежать, как поступила свора, бывшая здесь, когда протрезвела, оглядела место встречи и сообразила, что дела обстоят печально.

Кирилл вдруг вздрагивает и пытается рассмотреть того, кто составил ему компанию на оставшееся время.

– Ищешь ли ты справедливости или на что надеешься, цепляясь за жизнь? Ты стынешь. Ты уже застыл. Ты – лед.

Кирилл не может анализировать это утверждение, но то, что он ощущает, не похоже на холод. Поэтому он отрицательно качает головой, которая тяжело переваливается с одной щеки на другую, а его тусклые глаза замирают на бесцветном старческом лике. И в тот момент, когда дедушка повторяет за ним выдох, а снежная пыль оседает на его белой бороде, злость, которой миг назад не было, возвращается внезапно, как удар под дых. От взрыва внутри Кирилл заходится в вопле, зарываясь головой в землю под собой. Зияющий раной рот не издает ни звука, голос сорван, из-под зажмуренных век скользят льдинки. Дыхание уплотняется.

Старик шепчет ему в ухо, а Кирилл кивает.

Старик посмеивается, наблюдая за возобновившейся борьбой, и подбадривает несчастного одним своим довольным видом. Ничего не говорит. И ничему не удивляется.

Он есть. Этого достаточно.

Кирилл выгибается дугой, вдруг ощутив себя всего в том виде, в котором был. Каждый порез, каждый разрыв и удар, на которые не скупились. Дрожь охватывает все тело сразу и стремительно, не дав подготовиться.

Он кричит без единого звука, голос замерзает и наружу выходит легким облачком изморози. Он сворачивается как яйцо, как вновь нарождающаяся жизнь.

Протягиваются все осколки, чтобы собраться вместе, спаиваются, смерзаются, воссоздавая бывшую клетку для сердца, которое бьется все резче, сильнее, без малейшей осторожности кроша застывшую кровь в венах и заставляя ее двигаться.

Покалывая, затягивается коркой льда пробоина у виска, поверх ложатся волосы. Краснеют, чернеют, выкрашиваются в совершенно немыслимые цвета, а потом смешиваются до густоты обожженного кирпича.

Он не блондин. Теперь нет. Никаких приятных глазу солнечных оттенков; тягучей массой накрывают снег темные волны.

Пососав кусочек льда, поперекатывав языком, Кирилл сплевывает его. Горло саднит. В носу щиплет, но это быстро проходит. И вот уже першение сменяет приток прозрачного до боли воздуха, проникшего наконец внутрь и охладившего горевшие легкие.

Живительный кислород расправляет грудь.

Он может вдохнуть.

Он открывает глаза. Льдистые, холодного прозрачного цвета, сменившие прежний небесный тон.

Его лицо выбелилось снегом, кожа засияла белым золотом. В его венах стынет лед, а глаза колются лютой стужей. Серебряные письмена очерчивают тело как напоминание о заключенном уговоре, и сияют в лунном свете, а жгучий холод, смертельный конец для живого, становится ему добрым другом.

Любое испытание имеет конец. И ему он был подарен.

В день солнцеворота истончается грань между мирами, открываются врата в темные слои. Навь проглядывает в прорехи, проникает в Явь. Она касается живых, она воодушевляет мертвых. Она незаметно дышит в затылок и невесомо трогает позвоночник; до мурашек. Темный кудесник Мороз застужает своим дыханием.

В кругу солнцеворота ночь в его власти, он полноправный хозяин безграничного междумирья. И пока врата будут открыты, не пробиться лучам солнца, не упасть им на измученную душу. В замкнутом коле продолжатся забавы Мороза. Случайность или испытание, посланное забытыми богами, которое душе придется перенести, чтобы темный бог одарил покидающего Явь своей милостью.

Кирилл был светловолосым парнем с голубыми глазами, улыбчивый и ясный как Ярило-солнышко.

В день солнцеворота он умирал, как умирает солнце.

Он начал новый цикл.