Читать книгу Майя Плисецкая - Николай Ефимович - Страница 3

Она родилась семимесячной. Видимо, сильно рвалась на этот грешный свет – и не стала дожидаться определённого природой срока. Так, начиная со стылого ноябрьского дня 1925 года и шла по жизни вопреки всему и всем, проявляя непокорный характер. И повторяя как заповедь: характер – это судьба.

Было в кого. Что Мессереры с неистовым шквальным темпераментом – по линии матери, что стальной нрав Плисецких – со стороны отца. И вот гремучая смесь генов, которые, как известно, пальцем не раздавишь, и сотворила явление, имя которому Майя Плисецкая.

Мессереры жили тогда в Москве на углу Сретенки и Рождественского бульвара на последнем четвёртом этаже дома, который, кстати, стоит до сих пор. И занимали аж целых семь комнат, семейство-то было огромное. А в последней – обитал композитор, пианист-виртуоз Александр Цфасман, родоначальник советского джаза. Кто же не знает фокстрот «В дальний путь» или танго «Утомлённое солнце», исполняемые его оркестром?! Кстати, именно Цфасман напишет музыку к знаменитому хиту Асафа Мессерера – хореографическому номеру «Футболист». Так что Майя Плисецкая, можно сказать с пелёнок слушала настоящую музыку.

Правда, сама балерина в своих мемуарах с лёгкой язвительностью обратит внимание на совершенно другое. Цфасман пустил классику побоку, помешавшись на входившем в моду джазе. Но этого было мало. Оказывается, он был «большой любитель, говоря по Гоголю, “клубнички”». Через длинный коридор к нему пробирались обожавшие его девицы. И чтобы ребёнок не выдал тайны, композитор вступал с ней в «игру»: «Маечка, кто тебе больше нравится из девушек – чёрненькая или беленькая?» И она без раздумий отвечала, что беленькая. И продолжала дальше неприкаянно бродить по длинному коридору.

Здесь на этаже, где жили Мессереры, была весёлая и яркая богемная обстановка.

Мама Рахиль (Ра) – известная актриса немого кино, оканчивала курс Льва Кулешова в Государственной школе кинематографии (будущий ВГИК). За плечами её мужа Михаила Плисецкого была Гражданская война на стороне красных, работа то директором «Узбекфильма», то в Наркомате внешней торговли. Одним словом, зарождавшаяся советская номенклатура. У них даже дача имелась в подмосковной Загорянке – скромный щитовой домик. Они были счастливы, как могут быть только счастливы молодые люди, соединившие любящие сердца.

Страшный 1937 год был ещё далеко. В Москве процветал нэп. Вот как красочно описывал советскую столицу хорватский писатель и анархист Мирослав Крлежа, совершая в 1925 году поездку в СССР:

«В Москве мне случалось видеть нищих, которые держат в руке бутерброд, намазанный слоем икры толщиной в палец. Не выпуская изо рта папиросы и не переставая жевать, они тянут извечный православный, русский, он же цыганский, припев: “Подайте, люди добрые!”.

А сам центр Москвы представлял собой скопище хлеба, крымских фруктов, студня, икры, сыра, халвы, апельсинов, шоколада и рыбы. Бочонки сала, масла, икры, упитанные осетры в метр длиной, ободранная красная рыба, солёная рыба, запах юфти, масла, солонины, кож, специй, бисквитов, водки…»

В столице царил культурный разгул. Театры гудели, богемные салоны росли, как грибы, в клубах танцевали канкан. Маяковский рвался в пролетарские поэты, а Есенин, наоборот, тонул в своей лирике и искал спасения в Питере. Даже в политике ещё не искали врагов народа среди своих. Сталин с Бухариным, Каменевым и Зиновьевым дружно совершали прогулки по Красной площади и Кремлю. И беспризорников не гоняли. В этом бесконечном вавилонском смешении всех и вся нестерпимо пахло первыми большевистскими духами «Красная Москва». Никто даже не подозревал о рождении девочки с несколькими рыженькими волосиками на макушке, словно Божьей метке, у ног которой через несколько десятилетий будет весь мир.

Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:

«Поздней осенью в воскресный вечер в нашей семье все были радостно взволнованы чудесным событием: у старшей сестры Рарочки родилась девочка. Она хотела сначала назвать её Светланой, потому что девочка была светленькая, потом раздумала и назвала Майей – весенним светлым месяцем.

Через несколько дней муж её, Михаил, взял меня с собой на свидание к роженице, но в палату нас не пустили, и мы видели сестру из окна. Она показывала нам через стекло родившуюся на свет Майю.

Прошло ещё три-четыре дня, и вот мы поехали на машине за Ра и Майечкой. Майечка лежала в белом пикейном конверте с прошивками и розовыми лентами на руках у гордого отца, и мы разглядывали её. Рыжеватенькая, с белым чуть розоватым личиком, миловидным и миниатюрным, она улыбнулась во сне, на веке её в ту минуту было розовое маленькое пятнышко. Она была очень лёгкая и складная, особенно хороши у неё были ручки – округлые и удивительно изящные.

Я очень любила её убаюкивать. С первых дней появления её на свет я брала её на руки в конверте и, прижав к груди, танцевала с ней медленные вальсы и пела ей всевозможные мелодии, пока она не засыпала. Живой она была необычайно. В три месяца она вертелась и переворачивалась так, что оставить её нельзя было ни на минуту. Лёжа на спинке, она стремительно вертела ножками, как бы с невероятной быстротой ездила на велосипеде. Дедушка, наш отец, иначе не называл её, как “девчонка-ртуть”, а няня звала её “кувыркушечкой”.

Однажды сестра отошла от неё на минуту, и в то же мгновение она упала с кровати, к счастью, не ударившись. Она очень рано встала на ножки и, держась за решётку своей детской кроватки, танцевала, то есть быстро и часто приседала и выпрямлялась, и танцевала так долго без устали, при этом мы ей всегда пели какой-нибудь мотив, а чаще всего частушку:

В первые же месяцы своей жизни она крепко и прямо держала спинку, и когда отец ставил её на свою ладонь и поднимал на вытянутую руку кверху, – все вскрикивали от испуга, боясь, что она упадёт. Майечка же стройно стояла на его руке под потолком, нисколько не страшась, и, очень довольная такими “поддержками”, заливчато смеялась.

В то время мама её уезжала на некоторое время в Ташкент на киносъёмки, а когда она вернулась, няня встретила её словами: “А Майечку я научила говорить, спросите её, где кошечки на обоях”. Мама спросила: “Майечка, где кошечки?” “Э-э-на!” – ответила Майечка, показывая на стену».

Родители не могли нарадоваться на свою Майечку, (так ласково они её называли), которая росла стремительно, словно боялась куда-то не успеть. Вот как описывала её другая тётя – Суламифь Мессерер:

«Такая рыжая-рыжая, словно затухающее пламя. И подвижная на зависть однолеткам – в девять месяцев уже ходила. А вскоре и бегала. Не ножками перебирала в загончике, а бежала, словно настоящий спринтер: выбрасывала вперёд коленки, работала ручками, прижимая локотки к тельцу. “Быть ей балериной, как пить дать, быть!” – думала я, но боялась сказать вслух, чтобы не сглазить».

Кроме тёти-примы о балете вряд ли кто думал. Обращали внимание больше всего на её вечное весёлое озорство и непослушание. И она как будто совсем не знала страха. Причём с малолетства.

Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:

«Она рано стала ходить – с девяти месяцев, была очень самостоятельна, независима и бесстрашна. Всё её интересовало, всё привлекало её внимание.

Помню, как я пришла с ней к своей подруге, в семье у которой была чёрная собака Нора. Годовалая Майечка смело подошла к ней, положила ручку на голову большого пса, заглянула в глаза, повернув головку чуть не к самой пасти и, сощурившись, внимательно смотрела на Нору. Та была так удивлена смелостью и дерзостью, что не тронула её и не зарычала, стояла спокойно, пока Майечка гладила её голову и что-то лепетала.

Несколько позднее, ей было полтора года, когда я вошла в последнюю комнату – так называлась у нас седьмая комната, находившаяся в самом конце коридора, я увидела открытое окно, а за подоконником, на выступе из кирпичей стоит Майечка, беспечно смотрит вниз с четвёртого этажа, под ней лужа, и лепечет: “Мама, мамни меня…”

Я чуть не потеряла сознание, у меня подкосились ноги от ужаса. Тут тихо-тихо, чтобы не испугать её, подбежал брат Эммануил, схватил её, и она уже в его крепких руках вздрогнула всем телом. А на улице перед домом, где мы жили, вся эта картина выглядела таким образом. Старший наш брат Азарий подходил к дому со своей женой. Около нашего дома стояла громадная толпа и, закинув кверху головы, смотрели на наши окна. Удивлённый Азарий поинтересовался, что тут происходит. Ему ответили, что с четвёртого этажа упала маленькая девочка, и указали на наши окна. Испуганные, встревоженные, молча поднимались они по лестнице, боясь высказать друг другу своё беспокойство и опасения. Придя домой, они сразу же увидели Майечку. Азарий крепко прижал её к груди, а жена его, Мурочка, разрыдалась от волнения».

Живая и непоседливая, маленькая Майя всегда была в движении. Ей это доставляло явное удовольствие. Особенно когда она оказывалась в центре внимания. Когда всё вокруг неё вертелось. И даже на шумной и незнакомой улице её ничего не пугало.

Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:

«Помню, как я ходила с ней гулять. Вырвав ручку, она мчалась на другую сторону улицы, невзирая на трамваи и машины, останавливаясь на мгновение, чтобы посмотреть, какое это производит на меня впечатление. Я мчалась за ней вдогонку, с сердцем говорила, что не пойду с ней больше никуда. Она бросалась ко мне на шею и серьёзно и горячо уверяла: “Милая, дорогая, золотая Элечка, я никогда-никогда больше не буду!”

В действительности несколько мгновений она шла спокойно. Вдруг она останавливалась около уличного продавца, быстро брала игрушку или шоколадку и с воодушевлением просила: “Купи мне это!”

Но как бы увлечена она ни была, её очень легко можно было уговорить. Она тотчас увлекалась смыслом приводимых ей доводов и, заслушавшись, забывала обо всём и позволяла увести себя в другую сторону.

Вообще, слушать она умела и любила. Наклонив набок голову, подняв при этом чуть прищуренные глаза на говорящего, она, бывало, внимательно и серьёзно смотрит и слушает. Я рассказывала ей несчётное количество сказок и разных историй, читала и детские стихи, пела песни, она никогда не уставала их слушать, а всё только повторяла: “Ещё, ой, ещё!”

Как-то раз в октябрьские торжества бабушка повезла двухлетнюю Майечку на трамвае смотреть, как украшена Москва. Увидев разноцветные огни, Майечка восклицает: “Ах, ах!” Но когда подъехали к МОГЭС, Майечка онемела от изумления и ничего не могла выговорить. Потом значительно произнесла: “Надо купить”. Бабушка объяснила ей, что это – иллюминация. И с тех пор слово это она произносила, когда видела что-нибудь очень красивое, что приводило её в восторг. Так, однажды мама её, собираясь в гости, надела нарядное платье. Увидев, как хорошо выглядит мама, двухлетняя Майечка пылко воскликнула: “Иллюминация!” Помню, мать её принесла материю для матраса. Майечка спросила: “Мама, что ты принесла?” Мама ответила: “Тик”. Майя на мгновение задумалась по своему обыкновению, чуть склонив головку набок и чуть прищурив глаза, внимательно глядя на неё, и серьёзно спросила: “Тик от часов?”».

Воображение Майи было настолько не по-детски сильным, что требовало непременного выхода. В три года она уже устраивала целые представления. «Придут гости, а она вылетит на середину комнаты – и в пляс. Необычный, даже странный такой для малютки танец исполняла», – вспоминала Суламифь Мессерер.

В дневнике самой Плисецкой есть похожая запись, сделанная явно с чьих-то слов, намного позже:

«С 4-х лет в лицах показывала всех действующих лиц балетов и драмспектаклей, которые смотрела. Всех усаживала в ряды, вешала занавеску и начинала представление (Родственники все актёры.)».

А чего удивляться?! Дом был полон артистов. Тёти, дяди, кто в балетах танцевал в Большом театре, кто в Театре имени Ермоловой играл, кто даже в самом МХАТе блистал. Целая династия Мессереров. Их друзья, знакомые, многие очень известные люди. Ну и, конечно же, сама Рахиль Мессерер, которая становилась звездой немого кино, её однокурсники, коллеги. Одним словом, постоянно гудящий творческий улей.

По Москве в те годы было развешено много красивых афиш с Рахилью Мессерер в главных ролях. Одна такая огромная, из фильма «Прокажённая», на всю стену висела напротив дома на Сретенке, где балерина родилась и росла. Майя не знала тогда ещё слова «драма». Она просто очень хотела быть похожей на красавицу-маму. И чтобы у неё была такая же яркая афиша.

А в кино её брали часто. Однажды Рахиль пошла с Майечкой смотреть свой новый фильм про тяжёлую судьбу женщин в Средней Азии. Когда по сюжету картины героиню – её маму – задавили лошадью, Майя громко закричала и разрыдалась на весь зал. Мама говорила ей: «Ну посмотри же на меня, я здесь, рядом с тобой». Но Майя долго не могла успокоиться и, крепко обняв маму и дрожа, твердила сквозь слёзы: «Они тебя задавили». Рахиль Михайловна никак не могла её утешить: «Майечка, это только кино».

Иногда с ней ходили гулять на бульвар, там духовой оркестр красиво играл вальс из балета «Коппелия». Откуда этот вальс, она поймёт только в балетном училище, узнав знакомую мелодию. А тогда на бульваре ей страшно нравилось просто кружиться. Порой вокруг собирались несколько прохожих, могли даже умилённо похлопать. Почему-то её няньке это не нравилось, и она старалась увести девочку домой. Наверное, не хотела, чтобы на них глазели. А Майя могла запросто сама сбежать туда, на шумную улицу, где было так интересно, вслушиваться в происходящее. И конечно же, самозабвенно кружиться в танце.

Из дневника Рахили Мессерер:

«Однажды, когда ей было два с половиной года, она, заметив, что дверь открыта, убежала на улицу. Движение на нашем углу было особенное, трамваи перекрещивались, машины сновали по всем направлениям. Я страшно перепугалась, искала её по всем бульварам и улицам. Возвращаясь в отчаянии, я увидела на бульваре огромную толпу. Я подумала, что это показывают медведя и она может быть здесь. С трудом пробралась я сквозь толпу. Смотрю – Майечка танцует, все ахают – до чего же хорошо…»

Изящно и легко порхая, то держась за юбочку, то поднимая ручки кверху, то разводя их в стороны и поднимаясь при этом на пальчики, Майечка вызывала удивление и восхищение всех собравшихся на бульваре.

Крошечные рыженькие башмачки, в которых Майя танцевала на бульваре, были сильно стёрты на носках, потому что Майя часто вставала в них на пальчики. А в одном месте даже образовалась дырочка. Бог знает как, но эти ботиночки сохранились до сих пор, их можно даже увидеть в Музее-квартире Плисецкой.

Не только на улице, но и дома, особенно когда приходили гости, девочка безудержно пускалась танцевать.

Из книги «Суламифь. Фрагменты воспоминаний»:

«Мы заводили на граммофоне вальс – Майя обожала вальсы, – и она кружилась, вертелась, вставала на пальчики в чём есть, то бишь в простых башмачках. Гости, обычно артисты балета или завсегдатаи лож Большого, забывали о еде, питье – не могли надивиться на рыженькое чудо».

Но не одними танцами жила девочка Майя. Она с огромным любопытством вглядывалась в окружающий мир, в людей.

В три года родители взяли её с собой в Сухуми, на море. И там встретили известного детского поэта Маршака.

Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:

«Гуляя по обезьяньему питомнику в компании с Самуилом Маршаком, Майя сидела на руках у отца. Слушая, как что-то рассказывал писатель, она вдруг протянула ручки к Самуилу Яковлевичу, доверчиво обняла его за шею, перешла к нему на руки, удобно устроилась на его плечах и уже не хотела от него уходить.

Эти же дни в Сухуми вспоминает её мать: “Я пришла с Майечкой к морю. Она долго наблюдала, как сидящий на берегу мальчик бросал в море камушки. Камушки скользили по поверхности воды и, несколько раз подпрыгивая, оставляли за собой 3–4 расходящихся круга. Майечке тоже захотелось кинуть камушек. Она замахнулась, но тут мальчик крикнул ей:

– Девчонка, уходи отсюда!

Майя обиделась и сказала:

– Подумаешь, какой заведующий над морем».

Ещё кроха, а чувства выражала совершенно определённо. И в обиду себя старалась не давать. Как будто к будущей тернистой жизни готовилась.

Да и в ней самой явно росла отъявленная хулиганка. И не только потому, что могла, не спросив никого, шмыгнуть на улицу. Она часто вела себя как маленькая забияка. То ли это шло от того, что ей хотелось всё время заявлять о себе, то ли просто закладывался будущий грозовой характер.

Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:

«Когда трёхлетняя Майя приходила гулять на бульвар, дети бросались спасать свои песочные куличи и пирожки, как от грозы, потому что Майя всё разрушала и затаптывала, а сама внимательно и сосредоточенно смотрела, кто и как реагировал на это опустошение. Если на это не реагировали, она хватала у какой-нибудь девочки игрушку и бросалась бежать по бульвару. Девочка мчится за ней, за девочкой нянька, за нянькой мама, за мамой тётя. Все кричат, все возмущаются, а Майя вдруг останавливалась и спокойно и мирно, как ни в чём не бывало, протягивала ей игрушку и ласково говорила: “На!” Да ещё и свою игрушку отдаёт. Её неожиданные выходки совсем не исходили от каких-либо недобрых чувств. Радость жизни, бившая в ней ключом, и стремление к действию и к наблюдению бессознательно жили в ней с ранних лет».

Сквозь разнообразие неожиданных поступков прорывалась невероятная щедрость. Она ничего не могла съесть, не поделившись с другими. Когда няня давала ей яблоко, она немедленно делила его пополам и отдавала подружке. Скупая нянька стала давать ей половину яблока. Майя, по словам тёти Эли, склонив голову набок и щуря глаза, твёрдо сказала: «А половинку тоже можно пополам», – и тоже делила эту половинку. И своей изобретательностью изводила бедную няньку.

Удивительно, что она и не врала, как обычно это делают дети, не скрывала ничего. Причём не только всегда сообщала всем о своих провинностях, но и шалости других брала на себя. Разбил ли кто стекло (а её в это время не было в том месте), уронил ли кто горшок с цветами, перекрутил ли кто пружины на часах (ей даже не под силу это было сделать). Когда спрашивали, кто это сделал, она неизменно говорила: «Я!» Хотя дети чаще любят перекладывать свою вину на других.

А Майя, по словам той же Елизаветы Мессерер, «терпеливо сносила незаслуженные упрёки и выговоры, слушала их, сощурившись серьёзно, как сказку».

Когда много лет спустя я её спросил: «А вот это ваше нестерпимое, вечное стремление правдоискательства, оно откуда?» Ответ был, как выстрел: «С детства!»

Я не сдавался: «Это же тяжело так жить?!» И получил в ответ: «А жить вообще тяжело!» И ведь не поспоришь – это правда.

И не то чтобы она своим правдолюбием гордилась. Порой лучше бы промолчать, не лезть на рожон. Но не молчала, лезла. Страдала, врагов наживала. Друзей и родных теряла.

Здесь же рядом в её характере гнездилось и неумение (а часто и нежелание) идти одним строем. Жить в коллективе. Раньше думай о других, а потом о себе. Также из детства родимое пятно.

Она вспоминала не раз, причём даже сама удивлялась, что всё в ней противилось общественной жизни. Конечно, тогда, в детстве, она не понимала ещё, что такое юные ленинцы, почему она должна восхищаться своим детством и благодарить за это некого чужого усатого дядю на плакате. Родителям удалось определить маленькую Майю в детсад при Моссовете. Думали, что там в общем детском «котле» поварится, пообвыкнет и станет спокойнее. Не тут-то было.

Из дневниковых записей Майи Плисецкой:

«4 года. Моссоветовский детсад. Заставила всех прятаться, сама в ворота и домой. Знала адрес. Милиционера попросила перевести на другую сторону улицы».

Она просто сбежала оттуда. Причём как изобретательно!

Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:

«В детский сад Майя не любила ходить, она скучала по маме. Раздумывая, как бы убежать домой, она предложила играть в прятки. Когда все попрятались, Майя вышла за ворота, постояла, подумала, подошла к милиционеру, спросила, как пройти к Сретенским Воротам, узнала от него направление и пошла. Легко себе представить беспокойство руководителей детского сада, изумление всех домашних, когда она явилась домой, пройдя самостоятельно путь от Советской площади[1] до Сретенских Ворот».

После такого маленького бунта в ведомственный детсад её больше не водили.

Но разыгрывать сценки, без конца воображать, необычайно фантазировать она по-прежнему обожала. Прямо на ходу, экспромтом.

Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:

«Однажды Майечка ехала с мамой в трамвае. Сидящие в нём пассажиры обратили внимание на миловидную пятилетнюю девочку.

– Какая милая девочка! – сказала одна дама. – Как тебя зовут?

На мгновение Майя задумалась.

– Маргарита, – сказала она не моргнув глазом.

– А куда ты, Маргарита, едешь?

– В Африку, – с увлечением ответила Майя.

– А что ты там будешь делать?

– Крокодилов удить, – серьёзно ответила Майя.

Разговор с этой незнакомой дамой в трамвае – полёт её фантазии, соединённый с реальной действительностью. Она интуитивно почувствовала партнёршу, подыгрывающую ей, и с увлечением “играла сцену”…

У Майи была большая кукла, которую трудно было поднять. Обхватив её за талию, пыхтя и отдуваясь, Майя волокла её за собой. Усадив куклу в кресло и присев перед ней на корточки, Майя завела с ней как-то разговор. Спросила: “Как ты поживаешь?” “Подвинься, – продолжала она, – я тоже хочу сесть”. Подвинув куклу, она села рядом. “Как ты поживаешь?” – опять обратилась к ней Майя. Рассердившись за молчание куклы, толкнула её и обиженно сказала: “Ну и вались, когда не поживаешь!”

Помню, как играла она со своей двоюродной сестричкой, которой было два года, Майечка была старше на один год, они играли в магазин, и Майя изображала продавца, завёртывая для покупательницы зелёные листочки. Когда маленькая девочка повернулась, чтобы уйти, изящная Майечка низким голосом сказала двухлетней подружке, подражая торговцу: «Женщина, эй, женщина, вы мясо своё забыли!»

А однажды случится то, что определит её великое будущее. Она, правда, об этом ещё не знала. Да и никто догадаться не мог.

Рахиль повела дочку гулять в зоопарк. И девочка с нескончаемым любопытством разглядывала его обитателей. И вдруг увидела лебедей. Они её заворожили. Ясно, что это было всего лишь детское впечатление, а не какое-то предчувствие своего лебединого танца. Но важно, как оно рождалось в этом непоседливом, колючем ребёнке, правил для которого не существовало.

Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:

«Ей нравились все звери, подолгу останавливалась она перед павлином и внимательно смотрела на него. Но от чего её буквально невозможно было оторвать – это от лебедей. Глядя на белых стройных лебедей, она вытягивала шею и руками делала движение, как крыльями, словно угадывая в свои три-четыре года будущие любимые роли: Одетты – Королевы лебедей Чайковского и Умирающего лебедя Сен-Санса.

Когда мама пыталась увести её наконец, она, прикованная взглядом к лебедям, нетерпеливо отмахивалась ручкой, как бы говоря этим жестом – уйди и не мешай мне наблюдать».

А наблюдать она любила и умела. И впитывала в себя всё увиденное, даже не замечая этого. Когда её, уже прославленную балерину, в интервью будут донимать вопросами: «А скажите, как это у вас гениально получаются движения рук?» – она будет отвечать просто: «Подсмотрела у самих лебедей».

Всю жизнь ей будут дарить лебедей – хрустальных и бронзовых, гипсовых и мраморных. И они никогда ей не разонравятся.

На гастролях в Америке ей в гримёрку доставят огромный букет в виде лебедя – из лепестков белых роз. Его подарил один из её лучших партнёров – Саша Годунов, сбежавший в Америку. Она пронесёт восхищение этой красотой через всю жизнь.

Но начинала танцевать она не с лебедя. А как почти все девочки в детстве – с Красной Шапочки. Дети, не игравшие на утренниках Красную Шапочку с Серым Волком, не читавшие этой вечной сказки, можно сказать, и детства нормального не имели. Майе сильно повезло. Не у всех тёти – прима-балерины Большого театра.

Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:

«В один из воскресных дней сестра Суламифь танцевала в Мюзик-холле детский балет “Красная Шапочка”. Майечка смотрела этот балет, сидя на коленях у бабушки, и когда открылся занавес и действие началось, при глубокой тишине, воцарившейся в зрительном зале, двухлетняя Майечка, увидев танцующую Суламифь, всплеснула руками и громко восхищённо сказала: “Подумай, какая красота!”

Представление “Красная Шапочка” произвело на неё огромное впечатление. Придя домой, она начала хлопотать. Комната, в которой они жили, разделялась портьерой на две части. Майечка заставила всех родных перейти на одну половину, наглухо закрыв портьеру-занавес, сама оставалась за ней, потом велела дяде Эммануилу открыть занавес, и представление началось. Она изображала Красную Шапочку. Грациозно импровизируя танцы, собирала воображаемые цветы, любовалась их красотой, вдыхала их аромат, порхала в образе приснившейся Красной Шапочке бабочки и вдруг увидела Волка. Майя вся сжалась от страха, лицо изображало ужас, мелкими, мелкими шажками, на цыпочках побежала она в угол, чтобы спрятаться от Волка, вытянула вперёд ручки, как бы ища защиты. Замерев на мгновение в красивой позе, вдруг вышла из образа и спокойно, деловито сказала: первое действие окончено, закрывайте занавес. И начала готовиться ко второму действию, предварительно раскланявшись с публикой.

На следующий день она не забыла про Красную Шапочку, а изобразила этот спектакль на рояле. На высоких нотах она импровизировала пальчиками, как идёт Красная Шапочка, потом другой мотив, более нежный, как она собирает цветы. На басах изображала, как идёт Волк, как Волк разговаривает с Бабушкой и с Красной Шапочкой. Причём последняя отвечала ему высокими нотами. Наконец, изображала бурную музыку, говорящую о том, как Волк съел Бабушку. Проделывая всё это, Майечка загоралась настоящим вдохновением, отдаваясь этим показам всем своим существом.

Эта особенность целиком отдаваться изображаемому образу была заложена у неё с детства».

«Многогранный образ Красной Шапочки творила на сцене я, – вспоминала Суламифь Мессерер. – Но Майя вряд ли узнала свою тётю. Друзья-артисты, сидевшие рядом с ней, говорили потом, что глазёнки у неё горели, косички трепетали от волнения. Только мы вернулись после спектакля домой, и Майя тут же одна перетанцевала весь балет – и за Бабушку, и за Красную Шапочку, и за Серого Волка. Пожалуй, этот утренник окончательно решил Майину судьбу».

Суламифь своим намётанным взглядом, уже будучи звездой Большого, не могла не заметить невероятной пластичности движений племянницы. Хотя да, стопа не совсем правильная, не Анна Павлова. Но балетная жилка в ней явно есть.

Родителей же волновало другое. Дочка ещё, как говорится, пешком под стол ходит, а уже их строит. В Российском архиве литературы и искусства есть небольшая тетрадка, по сути что-то похожее на дневник мамы Рахили Мессерер. Причём у взрослой Майи будет такой же размашистый почерк, как и у мамы. В этой тетрадке есть интересная запись. Можно сказать, первое серьёзное проявление рождающегося непокорного характера.

Из дневника Рахили Мессерер:

«4 года. Надулась за что-то на папу.

– Майёнка, что ты, ведь я тебя люблю, я пошутил.

– Любовью не шутят».

Но эту взрослую фразу девочка не сама придумала. Майя её услышала, когда была с мамой на спектакле в драмтеатре. Пьеса так и называлась «Любовью не шутят». И как вспоминала потом сама Плисецкая, она была поражена в самое сердце. И целую неделю была в ажиотаже, играла всех действующих лиц. И доигралась до того, что отец её то ли шлёпнул, то ли что-то строго сказал, терпение семьи лопнуло. И вот тут-то Майечка театрально, совсем как в недавнем спектакле ответила: «Любовью не шутят!» Совсем как та женщина в чёрном, которую она видела на сцене. Игравшая в этом спектакле тётя Эля тоже оставила свою запись.

Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:

«К этому самому времени относится моё первое выступление в спектакле “Любовью не шутят” в театре под руководством Завадского. Я участвовала в хоре. Майя пришла смотреть спектакль и была восторге, узнав меня среди других, и сразу же закричала: “Эля!” Когда спектакль кончился и зрители стали вызывать главных действующих лиц, Майя горячо и взволнованно требовала звонким голосом, крича через весь зрительный зал: “Элю, Элю, Элю!” Не могу описать моё смущение молодой актрисы, когда за кулисами все с хохотом советовали мне выйти за занавес, чтобы она успокоилась.

Придя домой, она начала рассказывать свои впечатления отцу. Он что-то не был внимателен к ней в эту минуту, и Майя обиделась. Заметив это, он сказал: “Что ты, доченька, я пошутил, я тебя очень люблю”. Майя серьёзно на него посмотрела и с упрёком сказала: “Любовью не шутят”».

И она не паясничала. Обида была скоротечной, но настоящей. Наблюдательная Елизавета Мессерер вспоминала, как уже в этом возрасте Майечка очень не любила, когда даже имена или названия произносились в неуважительной форме. Не выносила, если говорили нянька, а не няня, если окликали Майка, она тут же поправляла: «Я – Майя». Даже если она слышала слово “селёдка”, она заступалась за рыбу и выговаривала “селёда”. Серьёзная девочка росла. С неуёмным ярким темпераментом. Что же будет дальше?!