Читать книгу Вольный Албазин - Олег Слободчиков - Страница 5

Беглая ватага отдохнула и отмылась в низкой, просевшей в землю приострожной бане с большим железным, вмазанным в каменку котлом. Киренчане искренне удивлялись людям, некогда приволокшим по Олёкме этакую громоздкую тяжесть на десять ведер. Скорей всего, это были первые промышленные Тугира, собиравшиеся поселиться здесь надолго, но были сметены и выжиты последующим нашествием ватаг и отрядов. Поудивлявшись, киренчане стали спорить между собой, не прихватить ли этот котёл на Амур: по их соображениям, для троих острожников он был великоват. Промышленные бродили по окрестностям, высматривая соболя, боровую птицу и мясного зверя, казаки и пашенные готовились к новому походу, ловили рыбу, сушили впрок юколу, повар Каурко пёк хлеб, ставил новое тесто и сушил сухари. Евсеевиха целыми днями пропадала в тайге с чужими собаками, приносила битых тетеревов и глухарей, сокрушалась, что соболя мало.

Ночи на Олёкме становились темней, берега всё чаще выбеливали острые разводы льда, холодными утренниками крепче промерзали мелководные заливы. На Рождество Пресвятой Богородицы, Ермоген читал молитвы, пристойные празднику, Софон с Ивашкой Перелешиным пономарили, стоя с зажженными свечками в руках, беглецы дружно подпевали, молились истово, возлагая надежды на заступницу за русский народ, за себя и оставленную страну. Всякий прожитый день, всякая спокойная ночь воспринимались ими как чудесный дар, оберегаемый высшими силами, отблагодарить которые можно только через молитву и пост.

Промыслы оказались бедными, ночлеги слишком тесными, ждать зимника, строить временное жильё не было смысла. Ермоген с атаманом спешии загрузить в струги ральники, сошники, плуги, пилы, топоры и поднять их по Тугиру, насколько удастся. По слухам, от бывальцев до Станового хребта было две недели зимнего пути, оттуда тоже две до Амура. Зима ещё только подступалась, но все понимали, что надо расходиться малыми ватагами: тайга не могла прокормить такое множество людей на одном месте, а мука заметно убывала с каждым прожитым днём.

Круг согласился, что нартами по льду тянуть железо будет трудней, а если удастся переправить струги на Амур, как некогда Ерофей Хабаров, не делать там новые, то быть большому облегчению. Промышленные разошлись подальше от острожка, беглецы разделились. Одна ватага готовилась тянуть струги с железом вверх по Тугиру, другая – оставалась при дощанике, чтобы делать нарты и лыжи для зимнего перехода. И вот холодным утренником монах благословил выход на Амур большой иконой Богородицы. Атаман смущённо предложил ему остаться на таборе, но Ермоген наотрез отказался, заявив, что струг с образами и свечами должен идти впереди. Перед выходом он бросил в него свою шубейку и впрягся в бечеву.

– Хоть бы на шест встал, отче! – наперебой зароптали бурлаки. – Старый уже.

Ермоген их не услышал. Призвав в помощь Николу с занесённой саблей – образ, помогавший ермаковцам в их походе, монах потянул струг против течения Тугира. За ним с отрешённым и печальным лицом пристроился было Ивашка Перелешин. Ермоген обернулся и строго приказал ему остаться при жене и детях. Ослушаться Мельник не посмел и с удручённым видом отошел в сторону. Монаху стало жаль его, он ласковей пояснил:

– Не потакай греху, не оставляй жену и дочь при своре озверевших кобелей. Займись лыжами и нартами. Они нам понадобятся.

Ивашка почтительно поклонился, а бурлаки, напрягаясь телами в бечёвах, подхватили акафист: «Радуйся Николе великий Чудотворче… Радуйся нечаянных зол прогонителю…» В большинстве своём они шли в неведомое, зная об Амурской земле только сказки и слухи, поэтому молились непрестанно в надежде на помощь свыше.

Вместо себя атаман оставил на устье Тугира есаула Мишку Сапожника, сам пошёл с первым стругом то на шесте, то в бечеве и всё думал о своих сыновьях. Одолевали Никифора смутные сомнения: старшие, ссылаясь на умученных походом жён, напросились остаться при острожке с плотником Твороговым. Младший, Васька, не захотел расставаться с братьями. Атаман никого не неволил, даже своих сыновей, понимал, что женщинам лучше идти проторённым путём. Остался при плотнике и молодой Гришка Аксамитов, сманивший чужую жену. Она бежала от мужа в чём была среди лета, хорошо, Мишка-есаул вернул ей шубейку, позже вынудил Гришку купить ичиги и сшить капор из грубой изюбриной шкуры, которую тот отмял и задубил корой. Зима уже стучала в двери, особенно по ночам.

Остался на устье Тугира и Фёдор Евсеев с дочерью. Он жалел свою младшенькую, не хотел вести её рискованной первой ватагой. Жена же, тунгуска, не пожелала сидеть при острожке и ушла с передовым отрядом. За ней увязались две собаки новосёловского промышленного. «Вернутся!» – отмахнулся тот, но собаки не вернулись… Собрав оставшихся при Тугирском острожке мужчин, бойко владевших топорами, мукский плотник Ярко Творогов принялся разбирать палубу дощаника на лыжи и нарты.

Между тем шесть узких и длинных тяжелогружёных стругов, приспособленных для плаваний против течения быстрых рек, двигались вдоль берега, бурлаки шли по не заросшему ещё бечевнику. В первом струге, который они стали называть Спасским, везлись иконы. В последнем – нелепо топорщился перегонный куб, прихваченный у Киренского винного откупщика. Тропа была нахожена людьми Ерофея Хабарова, Онуфрия Кузнеца-Степанова, полком московского дворянина Зиновьева, по слухам, спрятавшего часть оружия и припасов на волоке, здесь же шли воровские ватаги Проньки Кислого, Давыдки Кайгорода, Мишки Сорокина, посланные за ними, чтобы задержать, и ушедшие следом служилые люди пятидесятника Анциферова. Этим же бечевником шли многие другие забытые промышленные и беглецы за удачей и счастьем в надежде на манившую их волю, богатство, избавление от самодурства власти.

Рассуждая об этом и читая молитвы то про себя, то вслух, отряд продвигался вверх по Тугиру, похрустывая смёрзшимся мхом и льдом. Где-то в середине шёл в бечеве самовидец Федька Москва, кряхтел от натуги, кашлял, но громко поучал и обнадёживал, что по бечёвнику настроено много балаганов, надо после полудня послать вперёд ертаулов-разведчиков, чтобы не ночевать под открытым небом. Москва помнил, что балаганы были, но не помнил, в каких местах.

В сумерках первого трудного дня бурлаки почуяли запах дыма, потом услышали лай собак и вскоре вышли на полуразрушенный, но просторный балаган, который по виду не раз чинился проходящими отрядами. Какой-никакой это был кров. Пылал очаг, тунгуска пекла тетеревов. Уставшие путники попадали на иссохшие остатки подстилок, благодаря Господа за милость.

Как ни просторен был балаган, но четыре десятка путников могли расположиться в нём только сидя. Ко всему Евсеевиха скандально не соглашалась выгнать наружу собак. Готовить новый ночлег ни у кого не было ни сил, ни желания. Обсушившись, перекусив сухарями с юколой, беглецы, тесно сплетаясь телами, кто полусидя, кто полулёжа кое-как расположились на ночлег. Первая ночь на Тугире случилась бы тихой и спокойной, но перед рассветом вскочили собаки, спавшие на Евсеевихе, ощетинили загривки, залаяли, стали топтать отдыхавших людей. Тунгуска обругала их, выпустила из балагана, прислушиваясь к лаю, пробормотала: «Медведь!» и, укрывшись паркой, снова свернулась на нагретом месте.

Рассвет случился сырым и хмурым. Высунув языки, вернулись собаки, по виду довольные пробежкой. Глядя на них, Евсеевиха обнадёжила бурлаков погожим деньком. Не дожидаясь завтрака, она взяла лук и ушла в сторону от бечёвника. Вскоре, действительно, разнесло серые тучи, и настал ясный осенний день. «Доброе начало – полдела с плеч», – решили путники, вышли к реке, разобрали бечевы, столкнули на воду струги и с молитвами двинулись дальше.

Четыре десятка мужчин две недели тянули шесть гружёных стругов. Местами река была мелка, щетинилась перекатами, через которые приходилось перетягивать гружёные лодки своей силой. Студёная вода заливала сапоги и бродни, ломила мокрые ноги бурлаков, они сушились у костров и продолжали путь. По утрам тихие заводи покрывал лёд. Не дожидаясь, когда его распарит полуденное солнце, путники разбивали проход шестами и упорно продвигались к Становому хребту. Ночевали они то у костров, то в старых балаганах. По пути изредка стреляли глухарей, тетеревов и зайцев. Боясь гнева Божья, отмаливались, но сквернились по постным дням: варили и пекли рыбу, по большей части щук, которых лучили ночами с пылавшими головёшками. Ермоген не осуждал спутников: поход есть поход, но сам грыз сухарики, которые припасал после выпечки лепёшек, варил мёрзлые грибы, в скоромные дни не отказывался от рыбы.

«Откуда в тебе силы? – удивлялись казаки и промышленные. – Седая борода, толком не ешь, а тянешь струг наравне со всеми.

– Молитва даёт и силу, и пищу уму и телу! – пространно отвечал Ермоген, неохотно вступая в разговоры.

Впереди с собаками шла Евсеевиха, высматривая балаганы или удобные места ночлегов. Вечерами, перед сном, она часто качала непокрытой головой и ворчала: «Нехорошо!» «Что нехорошо?» – допытывались спутники.

– Олени ходят нехорошо! Тунгусы на них сидят.

– Тунгусов в здешних местах как летом мошки, – посмеялся над ней Федька Москва.

– Почему прячутся и ходят поблизости?

Но опасения Евсеевихи оказались ненапрасными. Тот же Федька Москва, по жребию карауливший отдыхавших спутников, после полуночи, перед рассветом, с одним топором в руке отошёл от костров за дровами и заорал в глубине леса. Похватав фузеи и пищали, товарищи кинулись ему на выручку, запоздало залаяли собаки. В сумерках рассвета они увидели Федьку, отбивавшегося топором от наседавших тунгусов. Прогремело несколько выстрелов, Евсеевиха пустила пару стрел из лука. Тунгусы бесшумно пропали из виду, оставив ездового оленя. Широко расставив копыта, он стоял, удивлённо глядя на наседавших собак. Евсеевиха подскочила к нему и чиркнула ножом по мохнатому горлу. Олень постоял, покачиваясь, затем лёг на живот и умер. Зверя подтащили к кострам, быстро ошкурили, разделали и стали варить мясо.

– Нехорошо ходят, прячутся, – настороженно оглядывалась в таёжный урман Евсеевиха.

– Нехорошо, – согласился Федька. Он всё ещё дёргался, возмущался и тяжело дышал. – Сперва подумал, леший потешается: хвать за руки со спины. А это дикие хотели отобрать топор…

Тугирский бечёвник тяжело давался молодым беглецам Гришке Мыльнику и Ваське Бесу. Они бежали с Киренги без зимней одежды. На Лене кое-что прихватили в ограбленных заимках, но о надёжной обуви не позаботились. Оба шли с последним стругом в чунях из невыделанной лосиной шкуры, в мокрых онучах. На стоянках обиженно поскуливали, выпрашивая сменную обувь в долг.

К концу третьей недели пути заморосил холодный дождь, утром окрестности выбелил сырой снег и растаял, как только засияло солнце, но уже после полудня оно скрылось за набежавшими тяжёлыми тучами, и начался густой снегопад. Пушистый и белый снег ложился на чёрную воду реки, на берега и окрестности. Выбеленные им бурлаки с мокрыми бородами угрюмо тянули струги до самых сумерек, высматривая место для ночлега, но подходящего всё не было. Обнадёживал и утомлял обманными надеждами Федька Москва.

– Где-то рядом Ворыпаевское зимовьё. Не раз бывал, помню, – тараторил на ходу уставшим людям. – Отче? – приставал к Ермогену. – Ты должен знать… Добротный дом на большую ватагу, баня. Десяти лет не прошло, может, старик-Андрюха ещё жив… Может быть, за тем вон пригорком уже.

Ермоген на его болтовню не отвечал, устало глядя под ноги, тянул бечеву. Один пригорок менялся другим, за поворотом речки открывался новый поворот, а долгожданного жилья всё не было. На Федьку стали покрикивать, чтобы замолчал, и он обиженно засопел, налегая на бечеву. Сумрак непогожего дня начал темнеть приближеньем ночи, а подходящего для стана места не было. Начались споры о стоянке среди слякоти и сырости. Но по молитвам случилось чудо. Едва ли не в ночи путники услышали лай собак и учуяли запах гари. На пригожем месте стоял крепкий, просторный балаган. Из распахнутой двери валил густой дым. У пылавшего очага лежала Евсеевиха, пекла птицу и шкурила добытого соболя.

– С такой женой не пропадёшь! – посмеивались уставшие люди, вспоминая Фёдора Евсеева. Они не одобряли, что тот отпустил с ними жену, но соглашались, что такую бабу при себе не удержишь.

Поругивая Федьку Москву за обещанный дом, бурлаки вытянули на берег струги, просушили одежду и попадали без сил. Собаки лежали рядом с Евсеевихой, воняли мокрой псиной, подёргивая усами, щурились на огонь и ждали объедков. С тунгуской из-за них уже не спорили. Устало ворчал Федька Москва, оправдываясь, что ворыпаевское зимовьё не могло пропасть без следа, не могли пройти мимо, не заметив хотя бы гари: ведь стояло на берегу. А снег валил и валил всю ночь. К утру балаган так замело, что едва открыли плетёную из кустарника дверь. Снегопад не прекращался и днём, по черной, парившей реке густо плыло сало.

– Не дал бог, идти до Покрова! – сокрушался атаман.

Бурлаки с мокрыми сугробами на плечах и шапках запасались дровами, густо перемешанными со снегом, поддерживали огонь и отдыхали. Снегопад прекратился на другой день, так же неожиданно, как и начался. Открылась нерадостная картина: по реке, вперемежку с салом, плыли льдины: с часу на час Тугир должен был встать.

– Всё! – решил атаман.

По совету Ермогена он оставил при себе два десятка казаков, чтобы подволочь груз ближе к Становому хребту, остальных отправил обратно в Тугирский острожёк, чтобы по окрепшему льду привезти нартами оставленное там добро. После двух десятков дней натужного труда возвращение налегке давало отдых. Недостатка в желавших вернуться к устью не было: попариться в бане, поесть выпеченного в каменке заквашенного хлеба хотели все. В жеребьевке не участвовали только атаман и монах. Гришку Мыльника и Ваську Беса отпустили с напутствием сшить себе зимнюю обутку. Едва осел сырой рыхлый снег, путники вытянули струги подальше от реки, два десятка бурлаков ушли вниз берегом застывающей реки, оставшиеся при балагане с грузом наслаждались простором и тесали нарты для дальнейшего волока. Ермоген делал крошни, чтобы на себе нести иконы.

Крепчали морозы, зима входила в свои законные права. При постоянно горевшем очаге в балагане жизнь казалась сносной, а после ухода половины отряда даже просторной. Птица и зверь по близости были выбиты, Евсеевиха раз и другой пришла на ночлег без добычи, потом пропала на несколько дней. Федька Москва спорил, огрызался и всё порывался идти искать ворыпаевское зимовьё. Одного его атаман не отпустил, вышел в верховья Тугира с десятком спутников и лёгким грузом. Ермоген решил идти впереди с иконой Богородицы. Установленная и привязанная на крошни за его плечами икона делала монаха похожим на крылатого серафима.

Ворыпаевское зимовьё оказалось всего лишь в полудне пути от балагана и охраняемых стругов. Федька Москва завопил, указывая на показавшуюся крышу под лиственичным драньём. Это был крепкий, просторный дом с баней и лабазом, обнесённый частоколом. Ворыпаевская ватага срубила здесь стан, предполагая задержаться надолго. Все строения оказались целыми, но никаких следов людей не было ни в округе, но во дворе с поникшей, присыпанной снегом травой. Дверь избу была закрыта и не подпёрта снаружи батожком.

Андрей Ворыпаев с братом Матюшкой и промысловой ватагой появился в этих местах одним из первых. Подначальные ему, передовщику, промышленные люди построили просторное зимовьё, из которого чуницами расходились на промыслы, время от времени возвращаясь за съестным припасом. Каждый их дневной переход заканчивался станом – избушками или балаганами, в которых могли ночевать и пережидать непогоду трое-четверо промышленных во главе с чуничными атаманами. На тех переходах по ручьям и падям тропились ухожья и обставлялись собольими ловушками, кулёмами, клепцами.

Хабаровский отряд, проходя мимо ворыпаевского зимовья, останавливался у передовщика, проел зимний припас ватаги и ушёл дальше, не заплатив за простой, да ещё насильно забрал Матюшку Ворыпаева, чтобы указал дорогу на Амур. Потом Ерофей возвращался тем же путём в Якутский острог и снова шёл на Амур. Воропаевские промышленные поняли, что через Тугир проложен путь, по которому будут ходить непрестанно, и стали покидать ватажного атамана. Андрюшка же Ворыпаев, на что-то надеясь, не покидал своей просторной таёжной избы.

Следом за Хабаровым на Амур и обратно прошли полторы сотни стрельцов дворянина Зиновьева, за ними побежали воровские отряды и полки, все они теснили и грабили сначала редеющую ватажку, затем оставшегося в одиночестве промышленного. После разгрома войска Онуфрия Степанова побитые и выжившие, христарадничая, возвращались этим же путём, случалось, опять грабили и пытали Андрюшку, где спрятал оружие московский дворянин Зиновьев.

А Воропаев продолжал жить на прежнем месте, поблизости от своего зимовья добывал соболишек, все реже выходил в остроги за хлебом, свинцом и порохом. Последние из его гостей рассказывали, что старик решил отойти к Господу в своём зимовье: в его избе стоят тёсаный крест и гроб, в котором он спал. Позаботился раб божий Андрей и о будущей могиле, выкопав её на сухом месте.

Атаман Никифор распахнул дверь зимовья, в лицо пахнуло сыростью и резким запахом умершего. При тусклом свете запылённого оконца, затянутого лосиным пузырём, путники увидели старого промышленного, лежавшего на боку в вытесанном им гробу, рядом стояли гладко обструганная крышка и лиственничный крест.

– А что? Достойная кончина для вольного промышленного человека, – всхлипнул Федька Москва и трижды перекрестился на образок в углу зимовья. Молча закрестились другие путники, набиваясь в выстывшее, отсыревшее жильё. Середину его занимала большая печь, сложенная из камней и глины. Под ней нашлись дрова и береста. Беглецы высекли огонь, зажгли одну из богородичных свечей, развели огонь в каменке и таганке, принесли дров, припасённых стариком. Изба высветилась и стала нагреваться, из-за резкого запаха дверь пришлось открыть.

Холодное и тусклое зимнее солнце клонилось к закату. Хоронить покойного промышленного было поздно. Атаман назначил караульных. Ермоген зажёг богородичные свечи и начал отпевание, за ним с печальными лицами стояли, крестились и кланялись нечаянные гости Андрея Ворыпаева. Его лицо, сведённое предсмертной болью, расправлялось и веселело. К ночи в протопленной избе тело оттаяло, и ему придали достойный вид, положив на спину, скрестив руки на груди.

Подкрепившись едой и питьём, укрывшись сухой одеждой, путники просторно легли отдохнуть на нарах и на полу, застеленному лиственничными плахами. Ермоген едва не всю ночь читал молитвы у гроба. Караульные поддерживали огонь в печи. Утром гости покойного промышленного без труда нашли могилу, прикрытую драньём. Старик основательно позаботился о своей кончине. Его тело предали земле, вернулись в избу и стали печь блины на помин души.

В это время люди, оставленные атаманом в балагане при стругах, спокойно отдыхали, наслаждаясь тишиной и простором, неторопливо тесали полозья нарт. На промыслы дичи далеко от балагана они не удалялись. Крепчал лёд в речке, уже без хруста держал груз. Евсеевиха не приходила, её не ждали, думая, что ушла далеко вперёд. Ждали возвращения атамана с ертаулами. Наконец решили перегрузить часть железа в сделанные нарты и попробовать зимник, тут и обнаружилось, что перегонный куб пропал. В спорах и поисках его прошёл день. Кое-какие следы были найдены. Беглецы с ружьями пошли по ним, и нашли пропажу, брошенную тунгусами в полуверсте от балагана. По всему выходило, что таёжные кочевники, украв куб, долго соображали, что это такое, и потом оставили за ненадобностью.