Читать книгу Масик - Ольга Витальевна Манскова - Страница 2

Глава 1. Про воскресенье августа

Оглавление

В этом году «очей очарованья» не случилось: с самых первых чисел сентября зарядили затяжные, моросящие дожди. В такую погоду хорошо сидеть дома, пить горячий чай… Но, нужно подниматься чуть свет, выскакивать на улицу и шлёпать по грязи под перезвон редких полусонных трамваев, то и дело отбегая спешно в сторону, чтобы какой-нибудь водитель, зло жмущий на красный, нагло не облил тебя с ног до головы грязным содержимым дорожной ямы, злорадно при этом ухмыляясь.

И почему есть дни, в которые с самого утра ждёшь какой-нибудь пакости? Впрочем, когда идёшь на работу – всегда попадаешь в зону незримых боевых действий. Не зря некоторые сведущие люди советуют каждый день обвешиваться амулетами, читать мантры и обливаться духами: для защиты. Говорят, что помогает.

Пока что, вроде бы день как день. Не солнечный, но и дождь не льёт, хотя и вероятен. И штормового предупреждения не было; ветер не сгибает деревья и не сносит крыши. Нормальный, типичный осенний день. Утро ничем не примечательного дня. Среднего…

Почему же на душе у Георгия так пренеприятно? В таких случаях, говорят: «Кошки скребут» И эти самые кошки отчаянно скребли…

Традиционно он забыл захватить зонт, необходимый «на всякий случай». А значит, вечером дождь случится непременно: примета была такая…

Но это же – мелочи? И проснуться он тоже забыл. Что не мешало ему идти своей обычной, изо дня в день повторяющейся дорогой: мимо серых, унылых корпусов студенческих общежитий, мимо жилого пятиэтажного дома, потом – частным сектором и мимо небольшого, заброшенного стадиона с покорёженными, проржавевшими железными остовами футбольных ворот и столбами бывших баскетбольных креплений. Дальше – мимо бывшей студенческой столовой, которая выродилась в ритуальное кафе, мимо девяти этажного одиночного строения и маленького углового магазина напротив, возле которого в более-менее хорошую погоду бабки продавали семечки и цветы.

Здесь Георгий слегка притормозил и всё же окончательно проснулся: поворот был опасным, а ему – нужно перебираться на другую сторону. Через трамвайные пути, о которые, не проснувшись, сломаешь ноги. И при водителях, которые даже на красный жмут.

На другой стороне улицы маячил газетный киоск. Уже открытый. Со свежими газетами, иконами, минералами и жуками, а также вездесущими гороскопами. За киоском – старая чугунная решётка, за ней – деревья и одно из зданий того единственного в городе храма науки, в котором работал Георгий: политехнического вуза. Это учебное заведение располагалось в комплексе дореволюционных зданий с колоннами, окружённом газонами и остатками дореволюционного парка.

За киоском с газетами, рядом с мутного вида питейным заведением, всегда наличествовали коты. Здесь из окошка, за деньги, всем желающим выдавалось пиво, газированные напитки и беляши. Конечно же, местных котов интересовали последние. Потому, хвостатые жильцы домов, расположенных напротив, любили посещать эту территорию. Сейчас здесь был рыжий, здоровенный котище, черно-белая элегантная кошечка, явно домашняя, а рядом с ней – белый, пушистый, совсем молоденький кот -подросток. А ещё…

«Надо же! А этот новый, раньше его не было: оборванный, грязный, с чуть надорванным ухом. Бедолага! Явно бездомный,» – серый большой кот у киоска с беляшами удостоился внимания Георгия, хотя был не слишком приметным. Самым обычным. Полосатый, «тигрисной» окраски, только грудь его украшало небольшое белое пятнышко. Оно оставалось чистым, несмотря на грязные лапы.

К котам возле этой забегаловки Георгий всегда проявлял интерес: как-никак яркие пятна жизни на мрачно-сером фоне бездушной улицы.

Как раз в то время, когда Георгий перешёл опасную дорогу, кот внимательно следил за студентом, что стоял у стойки. А вернее, он уставился на его беляш, который парень держал наготове в левой руке. Глотнув немного содержимого пластикового стаканчика, студент как раз собирался куснуть этот самый беляш, который, под пристальным взглядом бездомного кота, неловко покинул промасленную бумагу и смачно выронился на землю.

– Тьфу ты, чёрт! – выругался парень. А кот, не будь дурак, проворно просочился мимо ног студента и ловко ухватил свою добычу зубами. И, конечно же, немедленно дал газу, проворно заскочив на старинную чугунную ограду. Усмехнувшись, Георгий, проходя мимо, посмотрел вверх, встретился глазами с котом – и весело подмигнул ему. Кот это приветствие проигнорировал, спрыгнул вниз, уселся по другую сторону забора – на закрытой территории, и спокойно принялся есть.

А Георгий бодрой походкой направился дальше: ко входу в Горный. Как раз, все студенты, желающие попасть туда на занятия, сейчас напирали на дверь мощным валом. Общая толпа подхватила и его, увлекая внутрь. А там он, как только выбрался из давки, устремился вверх по лестнице, на второй этаж.

Звук его одиноких шагов теперь гулко разносился по коридору.

Он был преподавателем культурологии. Хотя, числился «инженером»: да, инженером гуманитарной кафедры… Культурологии и дизайна. Так было сделано для того, чтобы его зарплата была чрезвычайно маленькой. Студентов своих Георгий был старше совсем едва; вначале над ним посмеивались и называли, чуть ли не в лицо, просто Жориком. В особенности, поначалу тяжело ему было входить к горнякам, крепким, высоким парням, косая сажень в плечах – все как на подбор… И как с ними вести беседу? Способов у нового преподавателя, в общем то, всего два. Первый – устроить студентам жёсткий прессинг, орать, начать доносить – тогда и зауважают, как миленькие… Но, не таков был наш Жорик: таких преподавателей он сам ненавидел. Второй способ – заинтересовать своим предметом. И он так читал лекции, что студенты к нему начали относиться по-особенному и даже делиться с ним проблемами. И приветствовать на улице. Ребята горняки оказались способными, и в прошлом году сдали зачёт великолепно… А теперь, в новом учебном году, они и вовсе рады были его видеть.

Сейчас кто-то высунулся из аудитории, и тут же юркнул обратно. Послышалось довольно громкое:

– Жорик идёт!

На лекции никакой пакости не случилось. Может, зря сосало под ложечкой? Обойдётся?

Не обошлось.

Примерно в середине дня, его вызвал на ковёр декан Владимир Исаевич. Он был у себя в кабинете один, и напряжённо приподнял голову, как только молодой преподаватель вошёл.

– Присаживайтесь, Георгий Владимирович! – проворковал он и широко улыбнулся, указывая на стул рядом с собой.

Жорик аккуратно присел на краешек этого стула.

– До меня дошли сведения, что вы – сектант, – с места в карьер начал шеф и проницательно пробуравил подчинённого.

А тот ожидал чего угодно – жалобы студентов, переноса лекции, увеличения нагрузки – но только не этого.

– Простите, я – кто?

– Сведения эти – из самого наинадёжнейшего источника. Но, конечно же, я вам не скажу, кто мне об этом сообщил. Итак, к какой секте вы принадлежите?

– Ни к какой.

– И у вас нет друзей-сектантов?

– Нет.

– А где вы были в последнее воскресенье августа?

– Не помню.

– А вы припомните, молодой человек. И посоветую вам там больше не появляться. Ведь, мы где с вами живём? На юге России. Вступайте в казачество, становитесь православным – это пожалуйста. В конце концов, как я, будьте атеистом. Вера – это мракобесие. А сектантство – это страшное мракобесие. И я не допущу сектанта к преподаванию! Говорят, вы совсем не пьёте?

– Нет.

– Ну, вот вы и признались. Почти. Это – уже подозрительно. Не пьют у нас только люди с больной печенью. А ещё – сектанты. А теперь – идите. И если я узнаю точно, что вы – сектант, то вы тотчас покинете стены нашего вуза!

Жорик вышел из кабинета в полном недоумении. Вот это было оно: то самое, о чём обычно предвещает пятая точка, о чем скребут на душе кошки… В общем, неприятности. Непонятные неприятности. Или, неприятные непонятности…

«Записаться, что ли, на самом деле в сектанты? Чтобы уж, если и били, то – за дело. А отчислить из вуза за веру права не имеют. У нас же, вроде бы, свобода вероисповедания? – подумал Жорик. – Или, всё же, нет? У нас всё так: то ли дождик, то ли снег, то ли серенький медведь… То ли рэйн, то ли сноу, то ли йес, то ли ноу… Казнить нельзя помиловать. Как угодно… к примеру, вашему декану. Бумажки – для отчётности, всё остальное – по понятиям».

Жорик не был атеистом, и вопросы веры его всегда интересовали. У него в школьные годы был друг – баптист, который потом уехал в другой город. А, учась в университете, он познакомился с однокурсником, адвентистом седьмого дня – и даже пару раз побывал у них на службе. Но, в целом, для того, чтобы исповедовать серьёзно какую-нибудь веру, у него просто не было времени. Он учился очень старательно и много читал.

Да, и ещё, как только вернулся по окончании вуза в этот город, он ходил на встречи буддистов. Но этот то ли клуб, то ли кружок при библиотеке почему-то вскоре распался.

Всё это было давно, и к последнему воскресенью августа не имело никакого отношения.

Сейчас у него было «окно» в одну пару, и Жорик пошёл в библиотеку, сел у окна, и с досады постарался припомнить тот пресловутый день…

Он бы его никогда не припомнил, не будь оно немного не таким, как другие воскресенья этого лета, когда он просто сидел и тупо писал диссертацию…

***

В свободное от института время он практически нигде не бывал; и не только из-за диссертации. Одни друзья уже женились: например, его друг детства Богдан с недавних пор работал мастером на заводе, имел уже двоих детей… Когда только успел. Другие друзья, почти все, приходились на этап его поэтической молодости: в последних классах школы, он попал в организованный при городской газете поэтический клуб «Взлёт». Его вёл строгий дядечка с усами, Александр Петрович, знаменитый тем, что написал две песни: «Мой городок, мой островок» и «Россия». Он непременно исполнял их на каждом официальном мероприятии – тех, на которые его приглашали. А молодёжный состав клуба был довольно большой: Александр Петрович не поленился, прошёл по всем школам города и насобирал «молодые таланты». А у молодых талантов были и друзья, и друзья друзей… Конечно, Георгий с большинством потерял связь, когда поступил в ВУЗ и уехал учиться. Но, иногда встречал старых знакомых, просто на улицах города. И попадал с ними то в гости, то на какое-нибудь мероприятие. Самого Александра Петровича он больше не встречал – доходили слухи, что тот ютился теперь при небольшом музее. То ли директором, то ли его заместителем. Но, с некоторыми представителями «творческой интеллигенции» судьба по-прежнему сводила.

Например, на центральном рынке, или, в южном просторечии, на «базаре», куда и понесло его утром того самого, последнего воскресенья августа.

Этот самый рынок, огороженный кирпичной стеной, находился рядом с церковью, а вернее, с Михайловским собором, отреставрированным ещё в девяностые. Перед ним тоже продавали и продукты и вещи, с лотков и с машин. Большие грузовые машины с овощами стояли в два ряда, между ними был проход, по которому двигались люди: не только покупатели этих овощей, но и желающие попасть на рынок или в собор. За первым от стены рядом также ютились лотки, с мелким барахлом: халатами, колготками, носками, утюгами, мылом, посудой и прочим.

За одним из лотков, с футболками и женскими кофточками, стояла молодая цыганка, а рядом – её мамаша: увешанная золотыми серьгами и монистами дородная цыганка с властным, тяжёлым взглядом. Младшая уже обхаживала покупательницу, молодую девушку, пытаясь всучить кроме красивой футболки мутного вида олимпийку:

– Долго носиться будет, добром ещё вспомнишь!

А пожилая цыганка вцепилась в руку как раз проходящего мимо Жорика:

– Позолоти ручку, яхонтовый! Погадаю, всю правду скажу. Денежку дай только. Не подумай, я верну, вот увидишь! Для гадания нужна, и обязательно купюрой, что у тебя самая большая есть. Не ограблю. Что я, по твоему, похожа на нищую? Да ко мне со всей страны едут: помоги, мол! Я многое могу…

Георгий не знал, как отделаться от цыганки, и, уже с замутнённой головой, полез в кошелёк, за крупной купюрой: не успел разменять после получки.

– Хочешь, суженную твою покажу, заговор на любовь сделаю…

В этот самый момент, Жорика и окликнули:

– О, кого я вижу! – сзади послышался весёлый, громкий бас. Почти готовую добычу прямо-таки вырвали из рук цыганки, пожелав ей найти другого дурачка. Крупный, дородный мужчина влил Жорика в поток толпы, который понёс молодого человека на выход из злополучного места. Этот узкий проход между кирпичной стеной и цыганскими лотками чуть не стал роковым для его финансов.

– Иосиф Мартович? Здравствуйте! – пролепетал Георгий. – Спасибо! Вы меня спасли.

Впрочем, попасть в руки Иосифа Мартовича было почти то же самое, что попасть в цепкие лапки цыганки: заболтать он мог надолго. Только, к счастью, при этом кошелёк оставался цел.

Иосиф Мартович был высоким и представительным, должно быть – жгучим брюнетом с чёрными усами – в прошлом, но теперь с изрядной долей седых волос в пышной шевелюре. Высокий, с большим горбатым носом и доброй улыбкой, которая наличествовала всегда. Иосиф Мартович знал, пожалуй, добрую половину города, и, будучи пенсионером, посещал все литературные, музыкальные и прочие мероприятия, торжества и представления в городе, – то есть, обретался в той среде, которую пышно называли «творческой интеллигенцией».

– Здравствуй, молодой пиит! – воскликнул Иосиф Мартович, приобняв Жорика и увлекая прочь от рынка. – Ты – с базара шёл?

– В общем-то… Нет. На базар. Продуктов купить.

– Ну, это ничего. Пойдём, пройдёмся немного. Поговорим. Давно не виделись, – Иосиф Мартович, подхватив молодого человека под локоток, увлёк к переходу на другую сторону улицы.

«Прощай, колбаса! Я к тебе не вернусь сегодня», – мысленно распрощался Георгий. То, что он уже не такой уж и молодой, а вдобавок давно и абсолютно не поэт, он вставить не смог и не успел.

– К нам на той неделе приезжал Тимур Шаов. Ты был на концерте? Почему – нет? А в музее Грекова была выставка прикладного искусства… Ещё, туда картины Рериха не так давно привозили. Не ходил? Ну, а в выставочном зале, что недалеко от Николаевской церкви – новый формат, «другие» художники устроили. Художественная школа и её директор, конечно, в шоке: их работ там нет… А в институте ты давно не был?

– Я там работаю.

– Да? Молодец. Через неделю там проводится встреча с творческой интеллигенцией. Директор библиотеки постаралась. Будет даже балерина, представляешь! Переехала недавно в наш город. Александрой зовут. Уже на пенсии, она у балерин – ранняя, но танцует хорошо. А ещё, после этой встречи чай будет, с пирожными.

– Да не мучь ты парня – может, он спешит куда, а ты ему на уши присел – как молодёжь сейчас выражается, – раздалось рядом. – Ну, здравствуйте!

Только теперь Жорик понял, что несколько минут идущий чуть поодаль человек – не посторонний прохожий. Он нагнал их сразу после перехода через улицу.

– Здравствуй, друг, здравствуй! – обрадовался Иосиф Мартович. – Надо вас познакомить. Это – Георгий, а это – Михаил Степанович. Раньше он тоже в институте работал, а ещё он – скрипач. Чудо, как играет! Теперь ты не уйдёшь от нас так просто; ты должен его слушать! Сегодня же: мы как раз к нему пойдём. Ты нас приглашаешь?

– Конечно.

– Не отказывайся, Георгий: день рождения у человека… Вот, я как раз ходил за вином и сыром – всё чин чинарём! Тут и встретились, однако. Ну, а теперь – нам и вовсе по пути.

– Поздравляю! Только, куда же я без подарка? – растерялся Жорик.

– Да, какие в наше время подарки? Да не те мои годы… Заходи, посидим немного, – Михаил Степанович произнёс это добрым, тихим голосом. У него были умные, карие глаза, западающие в душу; большой лоб, волевые скулы. Впрочем, пожалуй, больше ничего, кроме глаз, далее не разглядывалось; на них наблюдатель останавливался, в них проваливался и замолкал.

– Если требовать подарки – то совсем лишишься друзей, – пояснил Михаил Степанович и улыбнулся.


Жил скрипач, как его отрекомендовал Иосиф Мартович, в старом доме, каких много лишь в самом центре города, то есть старой его части: низ каменный, прочный, а верх – деревянный. Общий туалет, для всех жильцов, в таких исторических памятниках казачьей архитектуры, само собой разумеется, размещался на улице. И, хотя у Михаила Степановича этаж был первый, а не подвальный, пришлось спускаться вниз по небольшой деревянной лесенке, в тесном узеньком коридорчике: видимо, за годы это строение сильно просело.

Комната, хотя и единственная, оказалась довольно большой, но была перегорожена тяжёлыми шкафами с книгами. За шкафами, судя по потолку, что оставался доступен для обзора, оставалась примерно половина: там, вероятно, была кровать или диван.

В гостевой части комнаты стоял большой стол со стульями, шкафы вдоль стены, тоже с книгами. Напротив шкафов были кресла у стены и небольшой диванчик, пол устилал самодельный коврик. Единственное окно, что располагалось недалеко от входной двери, выходило во двор. По нему было видно, что стены в доме толстые, старинные. На подоконнике сидел белый кот с серыми пятнами. Вскоре он спрыгнул оттуда, потёрся о ноги хозяина и громко замурлыкал.

– Знает своё кошачье дело! – улыбнулся Михаил Степанович и, наклоняясь, погладил кота. – Очень громкий кот. Приблудился – и живёт. А я не возражаю. Когда болел, зимою – он меня грел. Всё понимает. Перезимовали мы с ним тогда, и оба живы.

– Сыграй нам что-нибудь! – воскликнул Иосиф Мартович.

– Сейчас, покормлю моего друга. Да и стол, так сказать, накрою: одними моими мелодиями сыты не будете.

– Может быть, мне не надо…, – начал Жорик.

– Надо, – отрезал Михаил Степанович. – Хоть вина да бутербродов пару. Живём один раз – встретимся ли ещё, я не знаю.

Он насыпал в кошачью миску китикета, сходил за загородку из шкафов и вынес оттуда тарелку, ножик, потом – три рюмки; надел очки и порезал хлеб и сыр. Открыл бутылку с вином.

– Мне нельзя много пить. А вы – не стесняйтесь, – Михаил Степанович посмотрел на гостей большими, увеличенными сейчас стёклами очков, глазами.

– Мне – только чуть-чуть, – попросил Жорик, и Михаил Степанович плеснул ему немножко, а Иосифу Мартовичу налил полную.

– Ну, как полагается. Выпьем за то…, – и Иосиф Мартович закрутил длинный витиеватый восточный тост. Они выпили, и Михаил Степанович снова исчез за шкафами и вернулся со скрипкой. Любовно протёр инструмент, приладил на плече и заиграл.

Мелодия была красивой и надрывно-печальной. Следом пошёл «Каприз» Паганини и «Чакона».

Завершилось всё ещё небольшой рюмочкой в честь именинника, искренним «спасибо» Георгия, объятиями Иосифа Мартовича, который чуть не задушил, наверное, именинника, и прощанием.

– Приходите, пожалуйста, сегодня вечером к Борису Видко. Считайте, что я вас пригласил, – рекомендовал хозяин дома уже на пороге. – Обязательно приходите! Там будет много наших, меня просили быть: поздравят. Играть я больше сегодня не буду – вероятно, даже скрипку не возьму. Другие будут. И стихи читать: для того в Подвальчике и собираются.

– А это где? – спросил Жорик.

– О, ты ни разу не был в Подвальчике? Я думал, это место все в городе знают. Борис специально его купил, чтобы устраивать вечера, – пояснил Иосиф Мартович. – Там каждое воскресенье собираются творческие люди. Ровно в семь. Постучитесь – и вам откроют, и не спросят ничего. Просто впустят.

– Вы придёте, Георгий? Развеетесь, на людей посмотрите, – присоединился к приглашениям Михаил Степанович.

– Постараюсь, – ответил тот после некоторых колебаний. – Если найду это место. Так, всё же, где это?

– Это, действительно, в подвальчике… Одного из самых примечательных домов нашего города. Знаешь дом с совой, недалеко от драматического театра?

– С совой? Да, знаю.

– Вот там есть подвальчик. Его купил Борис Видко. Специально, чтобы люди собирались. Он сам – в прошлом поэт, а теперь – разбогатевший предприниматель. Борис сделал внизу основательный ремонт, там – длинный коридор и две комнаты, первая – даже с камином. Приютил всех нас, вот и собираемся.

– А кто сегодня будет? – спросил Жорик.

– Точно сказать нельзя: приходят все, кто хочет, – пояснил Иосиф Мартович. – Обычно, кто-то из бардов бывает, иногда заходит сам Видко, бывают ребята артисты – молодые студенты из театра, музыкантша одна, ей хозяин принёс синтезатор. Ну, и зрители, конечно. Пёстрая компания.


Дом с совой почему-то знали все. Небольшой, двухэтажный. Простой, жилой дом, но весьма оригинальный: на его фасаде была скульптурная сова и часы. Хотя, достопримечательностей здесь хватало: Собор, площадь перед ним, ранее мощённая булыжником, но последнее время закатываемая в асфальт, старый театр драмы и комедии, почему-то имени Комиссаржевской, и даже исторический музей. А также, большой универмаг в центре города – в него тоже народ ходил в качестве развлечения: посмотреть на недоступные по цене товары. Приметным был и центральный парк рядом с универмагом, и, несомненно, институт, где работал Жорик. Было несколько отреставрированных храмов – тех, что не взорвали в советское время.

Говорят, здесь бывали проездом Пушкин и Лермонтов. И выступал Маяковский.

Последний так описывал город:

«Туман, пятна. Темно, непонятно. С трудом себя карабкал по ночи… по горе ли… И что ни дом – коробка, черней, чем погорелец».

Впрочем, в институте Маяковскому понравилось. Первая Химическая, где выступал поэт – вполне себе ничего. Георгий как-то вёл там лекцию. Самая большая аудитория института; парты спускались вниз, лесенкой. Старинные, добротные. И акустика хорошая. Можно было представить, как туда входили дореволюционные студенты, заполняя Первую Химическую полностью, как читали лекции видные профессора…

Кроме Маяковского, на эту окраину земли из знаменитостей, возможно, заносило и Пушкина. Поговаривают, что аж три раза, проездом. Тем не менее, деревянный дом в центре, рядом со спортшколой, на котором красовалась мемориальная доска о том, что именно в этом здании, ранее почтовой станции, он и останавливался, не имел к великому поэту ни малейшего отношения. Этот дом построили только в сороковые годы 19 века, а во времена Пушкина на его месте был пустырь. Где Пушкин точно был – так это в районе так называемого Хотунка; он даже купил там что-то. А ещё, кажется, весьма по-пушкински проигрался здесь в карты, и потому не мог выбраться из этой дыры, так и не отдав долга.

Пушкин и Маяковский взахлёб превозносились местными краеведами, как принадлежность города. А вот про то, что здесь родился и окончил гимназию Лосев, они скромно умалчивали: похоже, кто такой Лосев, им известно не было.


Итак, дом с совой Жорик хорошо знал и нашёл без труда. Было около семи вечера. Нижний этаж, на самом деле, оказался вовсе не подвальным, а только полуподвальным. Там были окна, наполовину уходящие куда-то под тротуар. Но, эти окна были плотно зашторены, и нельзя было рассмотреть, что там происходит и есть ли там кто. Где вход, тоже было не понять: единственная парадная дверь, пожалуй, принадлежала хозяевам второго этажа. Или – первого, если нижний этаж всё-таки считать подвалом? Наверху, похоже, были шикарные апартаменты. И глупо было туда звонить или стучать.

Георгий решил обойти здание с другой стороны: кажется, за ним был проход во двор, с не запертыми воротами. Действительно, двор наличествовал, как и цементные ступени вниз, к грубой, но добротной железной двери. Однако, звонка рядом с этой дверью не было и пришлось стучать изо всех сил. В конце концов, ему открыл какой-то длинноволосый парень:

– Проходи! – он пропустил Жорика, а сам остался. Новичок здесь, Георгий, неловко себя чувствуя, пошёл по длинному коридору без окон, оклеенному обоями под кирпич и украшенному авангардистской живописью и крупными фотографиями города в деревянных рамках. За следующей дверью был небольшой зал, и там, действительно, был камин, как описывал Иосиф Мартович. Свет в этом зале был потушен, горело несколько свечей. Звучала музыка, и несколько девушек, чьи очертания метались в полумраке, как неясные тени – танцевали здесь, пользуясь как музыкой, так и отсутствием света.

– Проходите дальше, – попросила одна из них.

А дальше, во второй комнате, свет был: ещё один зал, с зашторенными окнами, с длинным столом посередине, с большими, странными картинами на стенах – был ярко освещён. Среди мрачной живописи в багрово-чёрных тонах, несколько жутковатой, лишь одна картина, по центру, была весёленькой: на ней изображалась девочка лет пяти, с ясной беззубой улыбкой, в венке из ромашек. Должно быть, шедевр принадлежал совсем другому художнику.

Иосиф Мартович был уже тут, сидел за столом, и вокруг него пустовали свободные стулья. Вообще, здесь было много свободных стульев: и за столом, и у стен. Завидев Жорика, знакомый подозвал его жестом, и Жорик спешно подошёл и присел рядом.

Люди, которые здесь собрались, были в основном среднего и старшего возраста. Одна из женщин разрезала пирог и раскладывала его не тарелки.

– Попробуйте! Сама пекла. Он – с яблоками, – предложила она. – Маша, Зоя, помогите мне налить гостям чаю!

Маша и Зоя – ну, и ещё, быть может, те, кто танцевал в темноте, да несколько парней – только и были совсем юными. Кто эти девушки? Неужели, поэтессы, или просто чьи-нибудь дочки? Маша, довольно полненькая, наливала чай из электросамовара, а Зоя, миловидная девушка со светлыми кудряшками, подавала гостям чашки.

Вскоре, по куску пирога и чашке чаю находились и перед Иосифом Мартовичем, и перед Жориком. Последний покосился на соседа: не потому ли тот ходит на эти посиделки? Тогда, дома можно совсем не готовить… Но, он сразу отогнал от себя эту мысль: лицо Иосифа Мартовича приняло столь детское выражение счастья, когда тот уставился на гитару…

– Анатолий! Исполни, пожалуйста, мою любимую, «В этой старенькой комнате», – попросил Иосиф Мартович того, кто держал в руках эту гитару. Молодой человек, не слишком заметный, тихонько побренькивал на ней, а теперь вздохнул. Многие за столом закатили глаза: похоже, репертуар Анатолия, и в особенности, заказанная песня, всем давно надоели. Даже, самому исполнителю. Собирались-то не впервые… Анатолий виновато улыбнулся и мужественно запел. Жорик песню ещё не слышал, потому она ему даже понравилась. Непритязательная и душевная.

– Кого бы ещё послушать? – спросил кто-то.

– Ну, хотите, что ли, я рассказ новый прочту? – предложил полный добрый человечек с круглым лицом.

– Подожди, Константин, ещё не все в сборе! Нет ни Елены, ни самого Бориса… Куда без них начинать? И наш именинник задерживается, – попросила женщина, которая принесла пирог.

– Я, сколько тут ни появляюсь, здесь всегда что-нибудь жрут… Мы – люди творчества, или кто? Кушать, что ли, сюда приходим? – спросил худой длинноволосый человек в клетчатой рубашке. По виду – явно выраженный художник. – Вы бы ещё вместо стульев здесь поставили унитазы. Чтобы, значит, все удовольствия сразу…

– Лёшенька, ты опять всё утрируешь! А поэтов нужно кормить! – при этих словах, все повернулись к вновь вошедшему. В дверях теперь стоял видный высокий человек в чёрном, распахнутом сейчас плаще, под которым виднелась белая рубашка с галстуком. В руках он держал букет цветов и коробку конфет. Чувствовал он себя свободно, раскованно: явно, по-хозяйски.

– Это и есть сам хозяин Подвальчика, Борис Видко. В прошлом – поэт, и стихи у него неплохие были. Давно не пишет, к сожалению, – наклоняясь к Жорику, тихо сообщил Иосиф Мартович. – Говорят, что в молодости беда у него случилась с позвоночником – не знаю, какая, и тогда поехал он к Джуне Давиташвили: обычные врачи грозились, что ещё немного – и будет он прикован к постели, до конца лет своих. Денег у него тогда было не слишком много; Джуна его подняла на ноги – а расплачиваться чем? Уговор у них был заранее: расплатится он стихами. Всеми теми, что ещё нигде не публиковались. Джуна издала их от своего имени. И с тех пор, он почти не писал… Такая вот ходит у нас байка. Вроде бы, от него самого исходит. Не знаю, врёт кто, или правда было. Но, в молодости Видко действительно писал стихи: я в старых подшивках газет читал, в центральной библиотеке… Да, богат наш город на поэтов. Воздух, наверное, здесь такой…

– Цветы – поставьте в вазу. А конфеты – раздайте женщинам, – распоряжался тем временем хозяин. – В том зале – кулёк на стуле, у окна, в нём – пирожные и вино. Как только придёт Степанович, открываем и чествуем!

Следом за Борисом, сюда же грациозно вплыла дама с высокой причёской и накинутой на плечи шалью. Она села на противоположной от входа стороне длинного узкого стола: там был установлен музыкальный центр. Сразу же пробно пробежала по клавишам. Послышались звуки органа.

– Переключите мне на пианино; я пока не слишком здесь освоилась, – попросила она капризно. – Кто-нибудь знает, как?

Подошёл длинноволосый парень – тот самый, что открыл Жорику дверь. Стал возиться в аппаратуре.

В это время пришёл Михаил Степанович, а за ним ввалились и танцевавшие в темноте девчонки, представленные Видко, как студентки театрального. Все сразу начали бурно поздравлять именинника. Борис вручил скрипачу букет цветов, но именинник передарил его даме с причёской:

– Елена, это – пусть будет вам! Давно собирался подарить вам цветы. В особенности, за то прекрасное сопровождение для моей скрипки, когда мы исполняли Баха. Хотя, нам трудно бывает слаженно работать вместе – темперамент у нас разный… Но, думаю, тогда всё же получился неплохой дуэт, – при полном молчании, произнёс Михаил Степанович. Все вокруг зааплодировали, вспоминая добрым словом какой-то бывший концерт. Елена подскочила, взяла букет и бурно расцеловала дарителя.

– Вы мне льстите, насчёт прекрасного сопровождения, но – спасибо! – раскрасневшаяся пианистка просияла.

А потом кто-то читал стихи, и писатель, наконец, дождался своей очереди и прочёл новый рассказ. Что-то ностальгическое, о встрече в деревне молодого человека с любимой женщиной, что оказалась гораздо старше, чем он думал, и о чем он догадался только по её черно-белым детским фотографиям. И о том, что они поженились и были счастливы.

– Зоечка! А ты не сыграешь нам сегодня? – спросил Борис Видко, уже хмельной изрядно. – Для меня, например?

– К сожалению, я сегодня без скрипки, и вообще здесь случайно. Маша привела. А я и не знала, что здесь собираются, – смущаясь, сказала девушка, что сидела сейчас напротив Георгия. И у того появился повод её рассмотреть. Она была симпатичная, но не гламурная: без боевого раскраса, пирсинга и прочей модной ерунды. С недлинными, пышными волосами чуть ниже плеч, серыми внимательными глазами и тонкими чертами лица.

– Возьмите мою, – предложил Михаил Степанович. Он всё-таки не расстался с инструментом и взял с собою, хотя утром и говорил, что играть больше сегодня не будет.

– Что вы! Я не посмею. Скрипка – это как часть музыканта; у каждого она своя, – ответила Зоя и смутилась ещё больше, поскольку все теперь смотрели на неё.

Михаил Степанович не стал к ней приставать. Он понял, что девушка, ко всему прочему, стесняется: вероятно, у неё был опыт выступлений, но со сцены, а не так… Прямо среди людей, что сидят за столом и жуют…

Но, Видко был настойчив.

– Зоенька, хотите конфетку? Откройте ротик! – подлетел к он скрипачке без скрипки.

– Я не ем конфет, – отрезала, смущаясь, Зоя.

– Сладкое портит фигуру? Впервые вижу девушку, которая не ела бы шоколадных конфет! – воскликнул Борис.

– Дайте мне! – попросила полная, длинноволосая блондинка, подруга Зои.

Видко протянул ей коробку, и та выхватила сразу две.

– Маша! – озабоченно воскликнула та женщина, что принесла пирог.

– Мама, отстань, – отрезала блондинка.

– И всё-таки, Зоя, не ломайтесь! Не хотите для меня – сыграйте для именинника. Будете второй скрипкой нашего города. До недавнего времени, у нас был только один скрипач – Михаил Степанович.

– Так вы – скрипач? – спросила Зоя. – Тогда… Тогда я сыграю. Для вас. Вивальди.

Она взяла протянутую ей скрипку Михаила Степановича, и сыграла на удивление чисто.

Раздались громкие аплодисменты и крики Видко:

– Браво! Брависсимо! – он не удержался, и чмокнул раскрасневшуюся девушку в щёчку.

А потом, играла Елена; какие-то люди рассказывали притчи о Христе. Ещё позже, Борис, выпендриваясь, танцевал с артистами театра. Потом все пели хором. Под аккомпанемент то гитары, то Елены. Вечер понемногу перерождался в кошачий концерт, во многом благодаря хозяину Подвальчика.

Зоя, Маша и её мама потихоньку собрались и направились к выходу. Несколько относительно молодых людей кинулись их провожать. Георгий тоже приподнялся и встретился глазами с Михаилом Степановичем: тот тоже собирался на выход. Именинник готовился ускользнуть с бала, как Золушка: до того, как часы пробьют двенадцать.

– А вы – куда? Веселье в самом разгаре, – широко расставив руки, преградил им путь Борис, прежде всего имея в виду именинника.

– Покурить, – нашёлся Жорик.

Они вышли; какая-то дама действительно выходила покурить и пообещала закрыть за ними дверь.

Ярко светили звезды; неожиданно, небо стало ясным. Ночь была тихой, чёрной и прозрачной.

– Всего хорошего вам, Георгий! – попрощался Михаил Степанович. – Пойду я домой. Мой кот уже ждёт меня и волнуется. Он всегда переживает, когда меня так поздно нету дома.

– Вас проводить?

– Не стоит: здесь близко. Вам надо было бы проводить Зою.

– Ну, у неё и без меня были провожатые.

– Да, увы, вас опередили. Но, в следующий раз – не теряйтесь! Удачи.

– Счастливо вам. Спасибо, ещё раз. За это утро: за прекрасную игру на скрипке.

Потом Жорик шагнул в темноту… Улицы в городе, кроме самых центральных, практически не освещались.


Вспоминая тот день, в библиотеке, Георгий недоумённо решил, что его участие в секте имени Видко было кем-то сильно преувеличено… Кто-то в этот день видел его или в подвальчике, или возле него. И решил раздуть из мухи слона.

А значит, у него в институте есть недоброжелатель. И, быть может, не один. Должно быть, он нажил себе врагов. Только вот, чем? Что здесь делить? Студентов? Нищенскую зарплату? Выписываемые на деканат канцтовары?

Более, чем странно.

Масик

Подняться наверх