Читать книгу Порог из адаманта - Рамиль Латыпов - Страница 5

Два часа прошли с кошмарной скоростью. Анна не спала. Она сидела на краю кровати, сжимая простыни в кулаках, и пыталась упорядочить хаос в голове. Она мысленно составляла список известного. Мир – Аргард. Империя. Магия – систематизирована, регулируется Кодексом (ИКМП). Она – аномалия. Инструмент. Цель – выжить, понять, найти слабость.

Дверь открылась без стука. Вошел Тимур Адамов. Он был в другом плаще – темно-сером, простого покроя, но от этого он выглядел не менее внушительно. В руках он держал увесистый фолиант в кожаном переплете.

– Отдохнула? – спросил он, не ожидая ответа. – Начинаем. Твоя задача – взаимодействовать с пленным диверсантом. Прочитать следы его магии.

– Взаимодействовать? – голос Анны прозвучал хрипло. – Как?

– Будешь наблюдать. Задавать вопросы. Слушать. Делать то, что ты делаешь, – интерпретировать. Он положил книгу на стол. – Для начала – теория. Основы Имперского Кодекса Магических Практик, раздел первый: «Об определении и классификации магического воздействия».

Он открыл книгу. Текст был написан густым, угловатым шрифтом. Анна подошла ближе. Ее филологическое чутье мгновенно сработало – она видела не слова, а структуру. Язык законов. Сухой, четкий, перегруженный уточняющими оборотами и отсылками к другим статьям. Читать это было пыткой, но пыткой знакомой. Диссертацию-то она писала.

– Магия, согласно Кодексу, – это осознанное воздействие на реальность через ментальный импринт и вербально-жестовую формулу, согласованную с одной из санкционированных Имперской Академией энергетических матриц, – начал читать Адамов. – Любое отклонение считается либо ересью (сознательное искажение), либо аномалией (несознательное, как в твоем случае).

– Импринт? – переспросила Анна, цепляясь за знакомое слово.

– Уникальный ментальный отпечаток, формируемый у каждого ребенка в возрасте семи лет при обязательном тестировании. Он определяет потенциал и склонность к определенным школам магии. У тебя его нет. Ты – чистая доска. Или черная дыра.

Он перевернул страницу.

– Диверсанты, предположительно северяне, используют магию, не основанную на импринтах и матрицах. Она интуитивна, привязана к природным явлениям, к эмоциям. Для нас это хаос. Хаос, который мы не можем предсказать и с которым трудно бороться. Ты, со своей способностью видеть в магии «текст», можешь стать переводчиком с этого языка хаоса.

Анна молчала, впитывая информацию. Так вот в чем ее «полезность». Она – криптограф для чужого, дикого шифра.

– А что они сделали в Изоляторе? – спросила она.

– Применили резонансную атаку, – ответил Адамов. – Они не взламывали двери. Они заставили камень стен вибрировать на частоте, вызывающей разрушение. Они не стреляли огненными шарами. Они сфокусировали звук в режущую плоскость. Их магия – это магия сути, а не формы. И именно это делает их опасными.

Он закрыл книгу.

– Теории достаточно. Практика. Пойдем.

Он снова повел ее по лабиринту коридоров своей резиденции, затем вниз по узкой винтовой лестнице. Воздух становился холоднее, пахнущим сыростью и… чем-то еще. Цветами? Нет, слишком приторно. Сладковатой гнилью.

В конце лестницы была тяжелая дверь из черного дерева, укрепленная железными полосами. Адамов приложил к ней ладонь, и по полосам пробежали синие искры. Дверь отворилась внутрь.

Комната за ней была круглой и невысокой. Стены, пол и потолок были покрыты сплошным слоем тускло мерцающих рун. В центре на полу, на одиночной соломенной циновке, сидел человек.

Анна замерла на пороге.

Это был не монстр. Это был молодой мужчина, лет двадцати пяти. Высокий, худощавый, с длинными, спутанными каштановыми волосами и заросшей щетиной. Его одежда – кожа и мех, грубо сшитые, – была порвана и запачкана. На руках и ногах – массивные кандалы, от которых тянулись тонкие сияющие нити к стенам, образуя вокруг него мерцающую паутину. Но не это привлекло внимание Анны. Его лицо. Оно было не злым. Оно было… пустым. Глаза, цвета мутного янтаря, смотрели в стену, не видя ее. Из его полуоткрытого рта вырывался тихий, непрерывный звук. Не речь. Не пение. Монотонный, низкий гул, похожий на отдаленный шум водопада или на ветер в глубокой пещере.

– Он в состоянии постоянного транса, – тихо сказал Адамов. – Его сознание отключено от тела. Он – проводник. Канал. Через этот звук он, вероятно, поддерживает связь с сородичами или питает какую-то долгосрочную магию. Все попытки прервать звук силой приводили лишь к конвульсиям и кровотечению из ушей. Мы не можем его допросить. Мы не можем его «выключить».

Анна медленно сделала шаг внутрь. Звук стал громче. Он вибрировал не в ушах, а где-то глубже – в костях, в зубах. Он был неприятным, но не невыносимым. Скорее… гипнотическим.

– Что я должна сделать? – спросила она, не отрывая взгляда от пленного.

– Сделать то, что сделала в руинах. Прочитать. Понять, что это за «текст». Какую «историю» он рассказывает своим гулом.

Анна подошла ближе, стараясь не пересекать светящиеся нити. Она села на корточки на почтительном расстоянии, стараясь поймать его взгляд. Он был пуст. Она закрыла глаза, пытаясь отсечь визуальный ряд и сконцентрироваться только на звуке.

Гул. Ровный, монотонный. Но… не совсем. Если прислушаться очень внимательно, в нем были едва уловимые модуляции. Микроскопические повышения и понижения тона. Паузы, короче вздоха. Это была не просто нота. Это была фраза. Бесконечно повторяющаяся, зацикленная фраза.

Она попыталась представить его не как звук, а как ряд символов. Длинная горизонтальная линия с крошечными зазубринами. Что это могло значить? «Постоянство». «Бесконечность». «Цикл».

– Он повторяет одно и то же, – сказала она вслух, не открывая глаз. – Это не бессмысленный шум. Это мантра. Или… призыв.

– Призыв к чему? – спросил Адамов, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме холодного интереса. Нетерпение.

– Не знаю. Но это о чем-то, что длится. Что продолжается, несмотря ни на что.

Она открыла глаза. Теперь она смотрела не на лицо пленного, а на его кандалы, на нити, на руны на стенах. Система подавления. Она удерживала его тело, но не могла остановить звук. Почему? Потому что звук был не магией в аргардийском понимании. Он был… чем-то иным.

И тут она вспомнила. Фрески в руинах. Они откликнулись не на заклинание, а на ее понимание, на вложенную в символы эмоцию. Может, и здесь нужно не анализировать, а… откликнуться?

Это было безумием. Но выбора у нее не было. Провал означал «утилизацию».

– Я попробую ответить, – сказала она, и голос ее дрогнул.

– Ответить? Как?

– Так же. Звуком. Но не его звуком. Своим.

Адамов молчал секунду, оценивая риск.

– Попробуй. Но помни про обруч.

Анна кивнула. Она снова закрыла глаза, отгородившись от давящей атмосферы камеры, от присутствия Адамова. Она искала в памяти не логику, а ощущение. Что она чувствовала, когда услышала этот гул впервые? Не страх. Не отвращение. Тоску. Бесконечную, глухую тоску по чему-то утраченному.

И у нее в памяти всплыло… не слово, не мелодия. Обрывок старинной казачьей песни, которую пел когда-то давно ее дед. Песни о степи, о ветре, о далеком доме. В ней не было слов, только протяжный, печальный напев на один-единственный слог «ай». Тоска по дому. Тоска по свободе.

Анна сделала глубокий вдох и начала напевать. Тихо, неуверенно, ту самую бессловесную мелодию. Ее голос, дрожащий от страха, плохо держал ноту, но она вкладывала в этот звук все, что чувствовала сама: потерянность, ностальгию, желание вернуться.

Ее напев столкнулся с гулом пленного.

И произошло неожиданное.

Гул… дрогнул. В его монотонной ткани возник сбой. Ровная линия звука изогнулась, попыталась подстроиться под ее мелодию, но не смогла и на мгновение смолкла.

Пленный пошевелился. Его пустые глаза медленно, с нечеловеческим усилием повернулись к ней. Взгляд был уже не пустым. В нем была мучительная попытка понять. Сосредоточиться.

Анна испугалась, но не остановилась. Она пела громче, увереннее, вкладывая в звук не только тоску, но и вопрос. Призыв к диалогу.

И пленный ответил. Его гул изменился. Из монотонного он стал волнообразным, подражая ритму ее напева. Это было жутко и прекрасно одновременно – два звука, две тоски, нашедшие друг друга в этом каменном мешке.

Но затем в комнате что-то щелкнуло. Анна почувствовала острую, режущую боль в висках. Серебряный обруч на ее голове загорелся холодным огнем. Он подавлял не магию – он подавлял саму интенцию, попытку магического воздействия, пусть даже такого примитивного, как эмоциональный резонанс.

Боль была невыносимой. Ее песня оборвалась на полуслове с хриплым всхлипом. Она схватилась за голову, сжимая виски, чувствуя, как ее сознание затягивает черная пелена.

Пленный диверсант взревел. Его ответный гул, лишившись гармонии, превратился в хаотичный, дикий вопль ярости и боли. Он рванулся с места, светящиеся нити кандалов натянулись, затрещали, но выдержали. Руны на стенах вспыхнули ослепительно ярко, и в воздухе запахло озоном. Тело диверсанта дернулось в конвульсиях, изо рта и носа хлынула кровь, но его крик не прекращался – теперь это был звук чистой, животной агонии.

Адамов действовал молниеносно. Он шагнул вперед, его трость описала в воздухе сложный знак. Из кристалла на ее набалдашнике вырвался сноп ослепительно-белого света и ударил в пленного. Тот затих, обмяк, безжизненно повис на светящихся нитях. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Анны и тихим шипением догорающих рун.

Анна сидела на полу, обхватив голову руками. Боль отступала, оставляя после себя пульсирующую пустоту и тошноту. Перед глазами плясали черные пятна.

Адамов подошел к ней. Он смотрел на повисшее тело диверсанта, затем на Анну. В его глазах не было ни гнева, ни разочарования. Был расчет.

– Интересно. Обруч среагировал на попытку установить связь, а не на применение силы. Значит, твой метод – это не заклинание, а форма коммуникации. Магия как язык в прямом смысле.

Он протянул руку, чтобы помочь ей встать. Анна, все еще дрожа, проигнорировала ее и поднялась сама, опираясь на стену.

– Он… он понял, – прошептала она. – Он откликнулся.

– И чуть не убил себя и, возможно, нас, когда связь прервалась. Твоя «коммуникация» неустойчива. Опасна.