Читать книгу Красный сок Аметиста - Рамиль Латыпов - Страница 2

Воздух в зале дегустации «Le Sommet» был таким же тщательно выверенным, как и букеты в бокалах. В нём витали ноты воска от свечей, дорогого парфюма с оттенком сандала и, конечно, вина – сложного, многогранного, раскрывающегося с каждым мгновением. Мария Соколова, стоя у центрального стола из полированного дуба, держала бокал с лёгкостью, будто это было продолжение её пальцев. Её движения были плавными, почти ритуальными: лёгкий взмах, склонение головы, глубокий, но нешумный вдох.

– Каберне Совиньон, долина Напа, 2018 год, – её голос, низкий и уверенный, заполнил собой тишину, наступившую после её жеста. – Обратите внимание на первый аромат. Не спешите. Это не просто чёрная смородина. Это тёплая смородина, сорванная на закате, когда в ягодах накапливается весь день солнца. А теперь… подождите. Чувствуете? Сухой шалфей и кедровая щепа. Следы пожара, который прошёл вдали от виноградника год назад, дым которого окутал лозы лишь на один день. Вино помнит.

Двадцать пар глаз следили за каждым её движением. Банкиры, инвесторы, владельцы галерей. Люди, которые покупали не бутылки, а истории. А Мария была непревзойдённым рассказчиком. В тридцать девять лет она превратилась в легенду сан-францисской винной сцены. Её рекомендация могла поднять цену на лот в два раза. Её блог «Винный камень» читали от Токио до Парижа. Её жизнь, какой её видели другие, была безупречным полотном, сотканным из успеха, стиля и безукоризненного вкуса. Ничего лишнего. Ни одного пятна.

Она поставила бокал, позволив гостям сделать первый глоток. Вспыхнул лёгкий, довольный гул. Идеальный букет. Идеальная подача. Идеальная Мария.

– Как вам удаётся улавливать такие нюансы, Мария? – спросил пожилой мужчина в очках в тонкой оправе, один из главных коллекционеров штата. – Это дар или годы тренировок?

Мария улыбнулась, и эта улыбка была частью её арсенала – тёплая, но сдержанная, обещающая глубину, которую никогда не позволяла себе показать полностью.

– Вино – самый честный собеседник, мистер Дэвидсон. Оно не умеет лгать. Просто нужно научиться его слушать. А для этого нужно… забыть всё, что ты знаешь. Каждый раз.

Это была её коронная фраза. Глубокомысленная, медитативная. Все кивали, впечатлённые. Никто не догадывался, насколько буквально она это говорила. «Забыть всё, что ты знаешь». Это была не философия. Это была инструкция по выживанию. Ежедневный ритуал.

Дегустация перетекла в неформальное общение. Звеня смех, приглушённые разговоры о винтажах, курсах акций, новых ресторанах. Мария парила между гостями, легко вставляя комментарии, вспоминая предпочтения каждого. Её платье – тёмно-бордовое, простого кроя из шёлка – было выбрано не просто так. Цвет молодого бургундского. Она была живой метафорой, и все это подсознательно считывали.

Её помощник Марк, элегантный и стремительный, как колибри, материализовался у её локтя с новым бокалом – на этот раз с водой.

– Ты божественна, как всегда, – прошептал он. – Старик Дэвидсон уже просил у менеджера шесть ящиков того каберне. И приглашение на ужин в твой новый клуб. Опять.

– Вежливо отклони, – тихо ответила Мария, не теряя улыбки для пары, проходившей мимо. – Скажи, я полностью поглощена подготовкой к осенней серии мастер-классов.

– То есть лежишь в ванне с книжкой и игнорируешь звонки? Я так и передам, – парировал Марк. Он был единственным человеком в Сан-Франциско, кто видел её без «грима». Кто знал, что её безупречная кухня чаще всего используется лишь для разогрева доставленной еды, а на балконе дорогого лофта в Саут-Бич живут не экзотические орхидеи, а упрямый, вечно полузасохший кактус, который она когда-то купила у метро в порыве ностальгии по чему-то живому и колючему.

Вечер подходил к концу. Гости, наполненные вином и впечатлениями, начали расходиться. Мария стояла у огромного окна, за которым горел неоном ночной Сан-Франциско, и позволяла усталости на мгновение коснуться уголков её глаз. Пик. Она была на пике. Казалось, что так будет всегда. Тишина, опустившаяся в зал, была сладкой и заслуженной.

– Мадам Соколова, для вас.

Она обернулась. Один из официантов, молодой парень с безукоризненно гладкой причёской, держал небольшой серебряный поднос. На нём лежал один-единственный конверт из плотной, кремовой бумаги. Без логотипа. Без адреса. Только её имя, выведенное чётким, почти каллиграфическим почерком чёрными чернилами.

– Кто передал? – спросила Мария, не беря его.

– Не знаю, мадам. Его оставили у стойки администратора. Сказали – лично в руки после дегустации.

Лёгкая тень беспокойства скользнула по её спине, но лицо оставалось невозмутимым. Она кивнула, взяла конверт. Бумага была приятной, дорогой на ощупь. Возможно, благодарность от одного из гостей. Или приглашение на какое-то эксклюзивное мероприятие. Так часто бывало.

Марк, упаковывая её вещи, бросил любопытный взгляд.

– Любовная записка от тайного поклонника? Может, от того грустного итальянца с винодельни в Монтальчино?

– От грустного итальянца пришли бы цветы и целый ящик брунелло, – отозвалась Мария, проводя пальцем под клапаном. Клей был сухим, конверт не запечатан.

Внутри лежал один лист той же бумаги. Ни приветствия, ни подписи. Только одна строчка, выведенная тем же чётким почерком. Но не на английском.

На русском.

Язык её детства. Язык, на котором она не говорила вслух уже больше десяти лет. Язык снов и кошмаров.

Буквы встали перед глазами, простые и чудовищные: «Красный сок „Аметиста“ никогда не отмыть».

Время остановилось. Звон бокалов, доносившийся из кухни, смех Марка, шум машин за окном – всё это утонуло в гуле, нарастающем в её ушах. Кровь отхлынула от лица, оставив ледяное онемение. Она почувствовала, как пальцы непроизвольно сжимают бумагу, мну дорогую бумагу.

«Красный сок…»

Не вино. Сок. Детское слово. Травмирующе-уменьшительное.

«…„Аметиста“…»

Не «Аметист», драгоценный камень. А «Аметиста» – так, с мягким, деревенским окончанием, называли они свой семейный виноградник. Так его звала только её семья и соседи. Это было не публичное название. Это было домашнее имя. Прозвище.

«…никогда не отмыть.»

Она ощутила запах. Не воображаемый, а физический, ворвавшийся сквозь два десятилетия и тысячи километров. Запах влажной земли после дождя, забродившего виноградного жмыха, разлитого на каменном полу старого подвала… и чего-то ещё. Медного, резкого. Запах, от которого сжимался желудок.

«Маришка? Ты где, Маришка?» – эхом отозвался в памяти детский голосок. Антон. Ей было двенадцать, ему – семь.

«Мария? Эй, земля вызывают Марию Соколову!»

Голос Марка пробился сквозь гул. Он стоял перед ней, и его шутливое выражение лица сменилось на тревожное.

– М, что случилось? Ты белая, как это наше шардоне. Ты выглядишь, будто увидела призрак.

Она попыталась сделать вдох. Воздух с трудом прошёл в сжатые лёгкие.

– Ничего. Просто… устала. Головная боль. – Её собственный голос прозвучал чужим, плоским, без привычных интонаций.

– Что это? – Марк взглянул на листок в её руке. – О, кириллица. Что-то из России? От родственников?

Она машинально сложила листок, сунула его в конверт, а затем – в свою небольшую клатч, закрыв его с таким щелчком, будто запирала сейф.

– Не родственники. Родственников нет, – сказала она слишком резко. Потом смягчила: – Просто… реклама. Надоедливая. Пойдём, Марк. Я хочу домой.

В лимузине по дороге в Саут-Бич она молчала, уставившись в тёмное окно, но не видя сверкающих огней моста. Она видела другое: низкое серое небо над Волгой, покосившийся забор, ряды неухоженных лоз, их «Аметисту». И красное пятно. Большое, растущее, как ужасный цветок на серой земле у входа в погреб.

Она закрыла глаза.

Всю дорогу до своего лофта, пока Марк беспокоясь бубнил о графике на завтра, пока лифт бесшумно поднимал её на двадцатый этаж, она чувствовала жжение в сумочке. Будто тот клочок бумаги не просто лежал там, а излучал холодный, мертвящий жар.

Она вошла в безупречный интерьер своего дома – открытое пространство в индустриальном стиле, где каждая вещь была предметом дизайна. Всё было на своих местах. Идеальный порядок. Но теперь этот порядок казался хрупким карточным домиком.

Не включая свет, она прошла к панорамному окну, поставила сумочку на бетонный подоконник и вынула конверт. Лунный свет и свет города были достаточны, чтобы ещё раз прочесть эту фразу.

«Красный сок „Аметиста“ никогда не отмыть.»

Кто? Кто мог знать? Кто мог посметь?

В голове начали возникать образы. Соседи? Все, кто мог знать ту историю, либо давно уехали, либо… предпочли забыть. Как и она. Местные власти? История была оформлена как трагический несчастный случай. Закрыта. Навсегда.

И тут, как удар хлыста, пришла догадка. Недавняя новость, промелькнувшая в её профессиональной ленте, на которую она тогда не обратила особого внимания. Русский олигарх, Григорий Воронов, скупающий винодельни по всему миру. Его компания «Воронов Групп» проявляла активность в Новом Свете, Бордо. И вскользь упоминалось о его интересе к «перспективным землям в Среднем Поволжье» для создания «винного кластера нового поколения».

Её родные места.

Холодная ясность, острее страха, пронзила её. Это не было случайностью. Это не было ностальгией или шуткой. Это был выстрел. Предупредительный. Прицельный.

Она подошла к мини-бару, налила себе чистого виски, не глядя на бутылку. Выпила залпом. Огонь прошёл по горлу, но не смог прогреть внутренний леденец.

Её телефон, оставленный на кухонном острове, вибрировал. Она взглянула. Уведомление из профессионального чата. Коллега из Нью-Йорка скинул ссылку на свежую статью в отраслевом издании «Vinous Spectator». Заголовок: «Новые игроки на мировой винодельческой карте: русский капитал идёт на Запад». На фото – суровый мужчина лет пятидесяти с пронзительным взглядом и сединой на висках. Григорий Воронов.

Мария увеличила фото. В его глазах не было простой деловой хватки. Там была та же холодная, хищная уверенность, что и в почерке на том листке. Он смотрел прямо в камеру, будто видя сквозь неё. Будто видя её.

Она отбросила телефон, будто он ужалил.

«Забыть всё, что ты знаешь».

Но прошлое, похоже, забывать не собиралось. Оно нашло её. Оно явилось сюда, в самое сердце её идеальной жизни, в виде семи слов на родном языке. И эти семь слов грозили размыть всё: карьеру, репутацию, тщательно выстроенную личность Марии Соколовой – сомелье из Сан-Франциско.

Она подошла к окну, прижала ладонь к холодному стеклу. Внизу раскинулся город её побед, сияющий, безразличный. А где-то там, за океаном, в темноте и тишине забытой деревни, лежало то, что она оставила. И теперь это поднималось из земли, как старые корни, чтобы опутать её.

Дегустация, триумф, идеальный букет – всё это казалось теперь сценой из какого-то чужого, наигранного спектакля. Настоящая пьеса, мрачная и давно заброшенная, только что подняла занавес. И у неё не было текста своей следующей реплики.

Только вкус виски, горький и обжигающий, на языке. И леденящий страх, медленно сменяющийся чем-то другим. Глухим, твёрдым. Не страхом, а пониманием.

Игра началась. И первым ход был не её.