Читать книгу Красный сок Аметиста - Рамиль Латыпов - Страница 3

Солнце, резкое и безжалостное, било в иллюминатор. Мария прикрыла глаза, но образы из прошлой ночи уже впились в веки, жгли изнутри. Самолёт «Аэрофлота» ревел, набирая высоту над Северным Ледовитым океаном, беря курс на восток, к Москве, а затем – на юг, к Волге. К месту, которого она боялась больше, чем любой катастрофы.

Рядом в кресле бизнес-класса дремал Марк, с трудом втиснув свои длинные ноги. Он согласился лететь с ней, назвав это «безумием, но безумием фотосессий для блога». Он не знал настоящей причины. Он верил в версию про «внезапную возможность развития русского проекта, уникальные автохтонные сорта». Мария была благодарна его болтовне – она заполняла пустоту, в которую она могла провалиться.

Она отвернулась к окну, к бескрайнему белому безмолвию под крылом, и позволила памяти накрыть себя с головой. Не той выхолощенной, что она демонстрировала в интервью («моё детство среди виноградных лоз вдохновило меня на путь сомелье»), а настоящей. Грязной, пахнущей, живой.

Деревня Привольное, 1994 год.

Лето пахло пылью, навозом, нагретой смолой на столбах и, конечно, виноградом. Не изысканным букетом, а густым, сладковато-кислым, почти одуряющим запахом брожения, который стоял над всей деревней в августе. Их дом был крайним, у самого обрыва к Волге. Дом – это громко сказано. Изба, почерневшая от времени, с покосившимися ставенками.

«Аметиста» – так ласково называл её отец, Николай. Небольшой клочок земли за домом, на южном склоне. Тридцать пять корней старого, полудикого винограда, сорт «Цимлянский чёрный». Не для продажи. Для себя. Для радости. Для папиного вина, которое он делал в старом бетонном погребе, доставшемся от деда.

Марине было двенадцать. Она ненавидела эту «Аметисту». Ненавидела ползать между лозами, обрезать усики, сдирать с рук липкий сок. Ненавидела запах погреба – сырость, плесень, железо. Она мечтала о городе. О блестящих витринах, о духах в воздухе, о другой жизни, где не будет этого вечного запаха земли и забродившего сусла.

Её отдушиной был Антон. Младший брат, семь лет, вечный хвостик с взъерошенными волосами цвета пшеницы и веснушками по всему лицу. Он обожал «Аметисту». Для него это была джунгли, крепость, тайная страна.

«Маришка, пойдём, я тебе покажу! Там гроздь, как твоя голова!» – тащил он её за руку.

«Отстань, Тошка. Мне надо уроки».

Но чаще она шла. Потому что в его глазах не было её тоски. Там было чистое любопытство к миру. Он собирал жуков, залезал на старый дуб, что рос на краю участка, и кричал оттуда, что видит пароход. Он был её противоположностью. Её светлым отражением в грязном зеркале деревенского быта.

И была ещё одна тень на том детстве. Гришка Воронов. Сын самого богатого человека в округе – председателя колхоза, а потом и владельца первой частной фермы. Гришке было лет шестнадцать, он был высоким, угловатым, с жёстким взглядом. Он проезжал мимо их дома на мопеде «Верховина», поднимая тучи пыли, и иногда останавливался. Смотрел на неё, на их убогий дом, на виноградник. Не с презрением даже. С холодным, оценивающим безразличием, будто разглядывал кусок неудобной, но потенциально полезной земли.

«Что, Колька, всё на своём пойле сидишь? – кричал он отцу, который молча копался у лоз. – Место тут золотое, а ты виноград городишь. Продавал бы, пока деньги дают».

Отец не отвечал. Только сплёвывал в сторону и тяжелее втыкал лопату. Мать боязливо шептала из окна: «Не связывайся, Коля. Они сейчас всесильные».

Марина чувствовала жгучую ненависть к этому Гришке, к его сытому лицу, к его мопеду. Ненависть, замешанную на зависти. Он был из того мира, в который она хотела сбежать, но он сам казался здесь хозяином, королём грязи и наглости.

А потом пришла осень 1994-го.

Сбор. Виноград был тёплым, почти горячим от солнца, тёмно-фиолетовым, почти чёрным. Сок, попавший на кожу, оставлял несмываемые лиловые пятна. Отец и мать таскали вёдра. Антон носился как угорелый, пытаясь помочь, но только мешая. Марину отправили в погреб – вымыть бочки и большую деревянную давильню-жмыходавку.

Погреб. Вечный, леденящий ужас её детства. Она спустилась по скользким каменным ступеням с фонарём «жучком». Воздух был плотным, пахнущим землёй, грибами и старой кислотой. Стены, сложенные из дикого камня, местами покрылись белой пушистой плесенью. Она принялась скрести бочку, стараясь думать о чём угодно, только не о том, как здесь темно и тихо. О том, как она уедет. Обязательно уедет.

Шум наверху был сначала обычным – голоса, стук вёдер. Потом он изменился. В нём появилась какая-то резкость. Голос отца стал громче, злее. И другой голос – низкий, нахальный. Гришкин голос.

Марина замерла, прислушиваясь.

«…говорю тебе последний раз, Колька. Земля по бумагам колхозная. А колхоз теперь – я. Ты тут самовольничаешь. По-хорошему предлагаю – забирай свою рухлядь и съезжай. Дадим тебе пятьсот баксов. Царские деньги по нынешним временам».

«Убирайся, щенок! – рявкнул отец. – Земля моих предков! Здесь мой дед ещё…»

«Твой дед был кулак, которого раскулачили, – холодно перебил Гришка. – Так что не твоя она. И не будет. Сам не уйдёшь – выкурим. Жалко, пацана жалко…»

Что-то грохнуло. Крики матери. Рёв отца. И вдруг – пронзительный, испуганный крик Антона.

Марина бросилась к ступеням. Сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет. Она выскочила из погреба, ослеплённая светом.

Картина стояла перед ней, как кадр из старого, залитого красным фильма. Отец, с окровавленной губой, вцепился в грузовик «ГАЗ», который Гришка пригнал, стоявший прямо на краю виноградника. Мать пыталась его оттащить. А на земле, у самого входа в погреб, лежал Антон. Рядом валялось опрокинутое ведро с только что собранным виноградом. Тёмно-фиолетовый сок растёкся лужей. И в этой луже… было что-то алое, яркое, живое, смешивающееся с виноградным.

Красный сок. Красный сок «Аметиста».

Марина не помнила, как подбежала. Помнила только липкую теплоту, страшную, не виноградную. Помнила белое, перекошенное от ужаса лицо брата. Его широко открытые глаза, смотревшие куда-то внутрь, не на неё.

«Тошка… Антошка…» – её собственный голос прозвучал как шёпот сумасшедшего.

Она подняла голову. Гришка Воронов стоял у кабины грузовика. Не испуганный. Не раскаивающийся. Шокированный, да. Но в его глазах читался быстрый, холодный расчёт. Он смотрел на отца, на мать, на неё, на брата. И этот взгляд был не человеческим. Это был взгляд хозяина, оценивающего ущерб на своей территории.

«Это несчастный случай, – громко, чётко сказал он. – Пацан оступился, упал на камень. Вы сами видели».

Отец издал звук, похожий на рык раненого зверя, и рванулся к нему. Но Гришка был быстрее и моложе. Он отшатнулся, вскочил в кабину.

«Помощь вызовем! – крикнул он уже из окна. – Но помните – несчастный случай. И если начнёте трепаться… у вас ещё дочь растёт».

Грузовик дёрнулся с места, раздавив несколько лоз, подняв клубы пыли, и умчался.

Дальше – калейдоскоп ужаса без звука. Мать, завывающая над телом. Отец, бегущий к соседям за помощью. Она, Марина, сидящая на земле в липкой луже, держащая на коленях голову брата и чувствующая, как жизнь уходит от него вместе с теплом. Запах. Этот ужасный, навсегда врезавшийся в память запах – сладкого винограда, железа и пыли.

Потом – милиция, формальности, деньги, переданные через подручного. «Несчастный случай. По недосмотру родителей». Отец запил. Мать сломалась. А через полгода их не стало – старый газовый баллон, пьяный сон, пожар. Её, чудом спасшуюся соседку, отправили в детдом в райцентре.

Она выжгла это из себя. Сменила имя с «Марины» на «Марию». Училась так, будто от этого зависела жизнь. Бежала из страны при первой возможности. Стирала акцент, манеры, память. Строила новую личность с нуля, как строят небоскрёб – слой за слоем, прочно, безжалостно. «Аметиста» стала просто красивой историей для журналистов. Трагическая гибель семьи – поводом для сочувствия и налёта романтической грусти.

И вот теперь он вернулся. Григорий Воронов. Не щенок на мопеде, а олигарх с капиталом. И его послание было ясно: я тебя помню. Я знаю. И если захочешь, я это использую.

– Ма? М, ты в порядке?

Марк тронул её за плечо. Мария вздрогнула, оторвавшись от окна. Она была вся в поту, пальцы впились в подлокотники.

– Ты плакала? – спросил Марк, и его голос стал мягким, без привычной иронии.

Она провела рукой по щеке – она была мокрой.

– Не спалось, – хрипло сказала она. – Приснилась… турбулентность.

Марк не поверил, но кивнул.

– Сколько ещё лететь?

– До Москвы – три часа. Потом пересадка, ещё полтора на местном рейсе до Волгограда. Оттуда – машина.

«Машина до Привольного», – мысленно добавила она. К месту, где её прошлое не было мёртвым. Оно лежало, как мина, под тонким слоем забвения. И кто-то только что наступил на предохранитель.

Она достала телефон, снова нашла статью о Воронове. Теперь она смотрела на его лицо не как на угрозу издалека, а как на лицо убийцы. Не прямого, нет. Но того, чья жадность и наглость запустили маховик, раздавивший её семью. Его интерес к земле был не бизнес-планом. Это была навязчивая идея. И он не успокоился, пока не получит то, что считал своим.

Мария закрыла глаза, пытаясь загнать призраков обратно в тёмный угол памяти. Но они не уходили. Они шептали. Они пахли. Они напоминали, что «красный сок „Аметиста“» – это не метафора. Это та самая лужа, в которой смешался виноградный сок и кровь её брата. И Воронов знал это. Он знал, что она там была. Он знал, что она помнит.

Самолёт вошёл в зону турбулентности, слегка подбрасывая. Марк вскрикнул с комичным ужасом и ухватился за подлокотник. Мария же не шелохнулась. Её уже трясло изнутри куда сильнее.

Она смотрела на свои руки. Ухоженные, с безупречным маникюром. Руки сомелье, умеющие оценить возраст вина по цвету, температуру – по следу на бокале. Те же руки, которые двадцать четыре года назад были липкими от той самой, страшной смеси. Она всегда мыла их с особым тщанием. А теперь понимала – некоторые пятна не на коже. Они – внутри. И приглашение Воронова, этот «винный форум», был не просто ловушкой. Это было требование явиться с повинной. Или быть публично уничтоженной.

Но в груди, рядом с леденящим страхом, начинал теплиться крошечный, едва уловимый уголёк. Не надежда. Нечто более примитивное и сильное. Гнев. Чёрный, старый, как сама земля «Аметисты», гнев.

Он отнял у неё всё. И теперь, когда она, казалось, обрела всё, он снова протягивал свою лапу, чтобы отнять снова.

«Нет, – прошептала она так тихо, что даже Марк не услышал сквозь рёв двигателей. – Нет, Григорий. На этот раз – нет».

Она не знала, что будет делать. Не знала, как бороться с человеком, у которого в кармане целое государство в миниатюре и её самое грязное прошлое. Но она знала одно: она больше не будет бежать. Она летела навстречу своему страху. И, возможно, именно там, в красно-чёрной земле под Волгой, лежал не только её позор, но и ключ. К чему – она не знала.

Но впервые за много лет она почувствовала не тоску по идеальному, блестящему будущему. А тягу к чему-то настоящему. Даже если это настоящее было опасно и полно боли.

Самолёт пробил облака, и внизу открылась бескрайняя, тёмно-зелёная тайга, прорезанная серебряными нитками рек. Россия. Её забытая, страшная, бесконечно большая родина. Она вдохнула воздух салона – стерильный, обезличенный – и впервые за долгое время почувствовала вкус чего-то иного на языке. Вкус пыли, полыни и старой обиды.

Игра, начатая одной фразой в конверте, теперь имела поле. И Мария должна была научиться играть на нём. Или быть сметённой с доски навсегда.