Читать книгу Гудибрас - Сэмюэл Батлер - Страница 3

Вот это да! Порой железо

Холодное жжёт жутко безо

Всех хитростей нагрева. Наш

Герой влез в сущий ералаш.

Фортуна ведь, казалось, шибкой

Его поздравила улыбкой,

Но после подложила вдруг

Подлянку хуже адских мук.

Все знают ведь сию балладу:

«Что если день успеха – чадо

Мучений будущих?..»[103] Герой

Уверен был, что вражий строй

Рассеял весь, но не учёл он,

Что грозен люд и мести полон.

Он думал, что военный пыл

Ему «добро» церквей купил,

Что подвиги его парламент

В своих газетах всех обрамит

Печатной рюшей, – не учтя,

Что для Фортуны он дитя,

С которым надобно резвиться.

Он обнаружил вдруг, что лица

Враждебные стянулись вмиг

К узилищу, куда проник

Он полчаса тому в надежде

Мир сделать не таким, как прежде.

Чернь вправду разбежалась, чуть

Медведь с цепи сорвался. Жуть

Её объяла, но собаки

Надрать ему мечтали баки.

Так пуритане норовят

Диссе́нтеров гнать, всякий рад

Попить их кровушки. Увидя

Медведя мчащимся в обиде

На человечество, они

Вслед погнались. Такой возни

Меж псов давно не наблюдалось.

Они хотели крови. Жалость

Не свойственна собакам. Враг

Их, мишка, ждал любых атак,

Но не таких совместных. Впрочем,

Он был готов чернорабочим,

Псам то бишь, выволочку дать.

Остановился он, дышать

Продолжив шумно, и ударом

Смёл первых псов, что шли по парам.

За то, что преградили путь

Они ему, хотел он пнуть

Ещё двоих, но коридора

Для бегства мишку эта свора

Лишила, и решил медведь

Уж лучше с честью умереть,

Чем сдаться. Поднялся на лапы

Он задние, свой рык и храпы

Смешав в одно, и поджидать

Атаки стал, но те, лишь стать

Его завидев, временили

С ней, лая громко. В сём эндшпиле

Лазейку он нашёл и сам

Метнулся вдруг навстречу псам.

Но может что́ один отважный

Поделать с сотней? Рык протяжный

Издав, он тотчас окружён

Был псами. Пёрся на рожон

Медведь, но что, я повторяю,

Один напротив целой стаи?

Обстали псы его, спина

Его была обнажена

Для тех, кто подбирались сзади.

Он вновь на лапы встал. В раскладе

Таком одно лишь средство есть

Не потерять в сраженье шерсть —

Это давить их ростом. Дюже

Огромным был медведь. Оружье

Его клыки и рост. Собак

Он этим напугал. Что враг

Такой величины, не знали

Они, когда гнались в начале.

Но ужас свой перемогли

И бросились. Медведь земли

Коснулся четырьмя и плюхи

Им раздавал. Звенело в ухе

У псов, но на́ спину его

Они повергли, торжество

Испытывая. Оставалась

До полной их победы малость.

И в положении таком

Зверь отбивался. Был он хром

Уже, и всем Уиддригтона

Напомнил бы во время оно[104],

Будь кто-то рядом из людей.

Он бы погиб, не подоспей

Тут Трулла с Цердоном. Камилле

Вергилия подобна, в силе

Она была летать быстрей

Парфянских стрел по злакам[105]. Ей,

Видать, знакомы были мази

Колдуний, чтоб парить в экстазе.

Она узрела битву псов

С медведем издали и зов

На помощь зверя услыхала.

Был Цердон рядом. В два дыхала

Они помчались. Я не мог

Оставить зверя без подмог

На поле умирать, отсюда

И Трулла, и спасенья чудо.

Сказал так Цердон: «Я б отдал

И руку, чтоб от вышибал-

Собак спасти медведя. Надо

Спешить нам, а не то бригада

Их – косолапого сожрёт.

Бежим!» Они успели. Взвод

Собак, узрев оружье, коим

Махала Трулла, с диким воем

Пустился наутёк. Скуля,

Остались лишь два кобеля,

Но и они отстали скоро

От мишки: Трулла шестопёра

Пустила в ход металл; за хвост

Их Цердон оттащил. Был прост,

Как видите, разгона метод.

Медведь едва дышал. Хоть этот

Манёвр его и спас, он хил

От ран был. Хоть крещён Ахилл

Был в водах Стикса, он пятою

Нехристианскою средь боя

Был слаб. И нехристь наш, медведь,

Хоть шерсть на нём густа, слабеть

Заметно начал: псы отгрызли

Ему пол-уха. Был наш гризли

В крови. Так, ухо потеряв,

Эрцгерцог, хоть был в битве брав,

Стыдился этого до смерти[106].

Юристы так, кто слишком сети

Свои раскидывают, чтоб

Ловилась рыбка, часто – хоп! —

Лишаются ушей, как те, кто

Строчат лишь пасквили[107]. Их секта

Безуха, как и мишка наш.

В нос зверю, пока тот типаж

Являл собой иссякшей силы,

Кольцо обратно прикрепила

С длиннющей цепью Трулла и

Его свела, всего в крови,

На травку под древесной сенью.

Поэты любят наслажденья

Описывать на ложе трав

С кустами роз. Медведь, устав

От битвы, urbi ждал et orbi[108]

От струн, натянутых в теорбе[109],

Что там прислонена к кусту

Была. Он песен красоту

Любил, а до-ре-ми-фа-соли

В нём притупляли чувство боли.

Куда же Орсин, спросят нас,

Девался? Когда Марса глас

Позвал медведя, он далёко

Стоял. Медвежьего утёка

Не видел он сперва. Потом

За ним погнался, но гуртом

Толпы был сбит. Вскочив, медведя

Догнать не смог. Он клял свой медью

Обитый шестопёр и люд,

Что лишь на вид так смел и крут,

А на поверку трус. Разбилось

На части сердце. Когда Гилас

Исчез, так плакал Геркулес[110].

Хотя медведь и не исчез

Совсем, был Орсин безутешен:

Рвал волосы, кричал, что грешен

Теперь навеки он. И стон

Его был эхом повторён

По всей округе многократно.

Поэты рифмы так творят, но

Бездарны в большинстве они.

Какую рифму ни вверни,

Она подобна будет эху.

По мишкиному плачась меху,

Он повторял: «Медведь, медведь…»

А эхо отвечало: «Ведь».

Он причитал: «Куда пропал ты?»

А эхо отвечало: «Балты».

Он говорил: «При чём здесь те,

Кто покорил нас в темноте

Веков? При чём тут даны, эхо?»

И эхо отвечало: «Эко!»

Он продолжал: «Народ труслив»,

А эхо отвечало: «Слив».

Наш Орсин раздражался очень

На эхо, бегством озабочен

Медведя, и стонал: «Зачем

Умчался ты? Ведь твой ярем

Отнюдь не тяжек. Я твой верный

Товарищ, а не враг, кто скверной

Пропах геенской. Претерпел

Я за тебя десятки стрел

Дразнилок. Где ты, друг мой ситный?

Паду ничком я с челобитной

Творцу, чтоб Он тебя вернул.

Тебя людской доселе гул

Ни разу не пугал, братишка».

И эхо отвечало: «Ишь-ка!»

Короче, горе в нём в момент

Вскипело злостью. Инцидент,

Достойный плача, обернулся

Страшнейшим гневом. Ритмом пульса

Он изумил бы докторов.

Теперь он люду мстить готов

За недогляд был мишки. Также

Убить хотел он в диком раже

Того, кто на него упал.

В запале, а его запал

Велик был, он пустился снова

На поиски. Медведь – основа

Их, но на месте был втором

Наш Гудибрас. Его хорьком

Зарыть он в землю обещался.

Корабль его чуть сбился с галса,

Когда он рыцаря искал

В округе. Не сулил оскал

Его добра совсем. Но тут он

На группку налетел, маршрутом

Своим бредущую, чьих зол

Хлебнул наш Гудибрас. Талгол

Был в ней с Магнано, также Колон

И Цердон. Страшным гневом полон,

Так Орсин обратился к ним:

«Ношусь я вихрем грозовым,

А вы бредёте преспокойно.

Ищу я Гудибраса, война,

Который в битве посрамил

Дубины ваши. Где ваш пыл?

Он и его помощник Ральфо

Уйдут, коль мы не снимем скальпа

С них за позор. Свою башку

Сложу я, но их извлеку

Из-под земли. Медведь мой бурый

Рискнул в бою густою шкурой,

А вы дрожите за свои.

И жив ли он? Из всей семьи

Один я у него. Я папы

Не больше знаю, косолапый

Мой цел иль нет. Лишь Гудибрас

В том виноват. Всех метастаз

Он хуже. Будь он дьявол, скрыто

Орудующий, за копыто

Его я вырву из тех мест,

Где он сидит. Даю вам крест!»

Тут Цердон так ответил: «Бравый

Наш Орсин, все мы бранной славой

Гордимся, и пойдём с тобой,

Куда ты скажешь. Вперебой

Мы рвёмся в битву. Шелудивый

Пёс этот Гудибрас, с наживой

Ушедший с поля. Шкуру снять

С него хочу я, перемать!

А также с псевдо-голиафа

Его, оруженосца Рафа.

Медведь в порядке, бился он

Со псами, сильно повреждён

Мех у него, и нету уха.

Не бойся, Орсин. Всё, спокуха!

Он жив! Мы с Труллой отвели

Его в тот уголок земли,

Где всё английским дышит раем.

Он отдыхает, овеваем

Прохладным ветерком, она

Ему поёт. На грани сна

Он был, когда я их оставил.

Псы все дрались без прежних правил,

Чуть не задрав беднягу. Мы

Турнули их, исчадий тьмы».

Тут впятером все порешили

Объединиться, чтоб по силе

Не уступать врагу. Искать

Пошли тогда всех наших пять

Героев главного героя

Поэмы. Я пока в покое

Оставлю их. Как Гудибрас,

Важней мне во сто крат сейчас.

Покинули мы с вами сэра,

Когда в темницу Краудеро

Сажал он. Лавры ни одни

Не зеленели так. Кивни,

Читатель! Правда ведь, достоин

Их был наш пуританский воин?

Так, в мысленном венке, чуть-чуть

Решил наш рыцарь отдохнуть

И внутрь вошёл. Что ж, обозначим

Ещё раз: можно там лежачим

Лишь было находиться. Враз

Прилёг наш храбрый Гудибрас

И с помощью целебной мази,

Втираемой им в безобразье

Покрывших тело синяков

Оттенков разных и цветов,

Расслабился. Её герою

Дала смотрея[111], что порою

Его лечила, если стал

В бою полученный фингал

В четверть лица совсем павлином.

Герою не спалось. Картинам

Сраженья шло наперекор

Лицо вдовы, кто с неких пор

Была той раной, кою лону

Наносят стрелы Купидона.

Любовью он горел такой,

Что жар по телу тёк рекой:

Стрела та аж до половины

Вошла пониже чуть грудины.

Отвергла гордая вдова

Ухаживанья и слова

Любви. Но страсти жар был жуток,

Переместившись весь в желудок,

То есть в живот, в который, зов

Унять чтоб, яйца муравьёв

Он пичкал сотнями[112] и, кстати,

Едва не умер в результате.

Короче, мучился так он,

Что даже сам Пиг-ма-ли-он —

Диктую по слогам я – в камень

Влюбившись, знал навряд ли пламень,

Подобный этому. Была

Она брыкастее осла.

Должны вы были быть подонком,

Чтобы в её устройстве тонком

Задеть струну. Таким самцом

Наш не был сэр, и всё ж лицом

Её он бредил и всем прочим.

Кто был до той вдовы охочим,

Того она ко всем чертям

Мгновенно посылала. Хам

Надменный ей лишь был по вкусу.

Наш Гудибрас лишь Иисусу

Так поклонялся до неё.

Сидело в сердце остриё

Стрелы: чем больше презирала

Она его, тем глубже жало

Входило в сердце. Как солдат,

Бегущий с поля, лишь назад

Всё время смотрит, иль на вёслах

Сидящий, иль в своих ремёслах

Поднаторевший балансёр,

Так Гудибрас смотрел в упор

На брак, хоть в противоположном

Вдова шла направленье. Ножнам

Так не покорен меч, как он

Был ей позорно покорён.

Она его отшила сразу,

А он отвесть не в силах глаза

Был от неё, забыв про честь.

Я не хочу уж слишком лезть

В героя душу. Он, короче,

Решил посередине ночи

Оставить глупую мечту

И утвердиться на посту

Простого рыцаря удачи

В буквальном смысле слова. Паче

Всего он захотел прослыть

На мир весь, как и волчья сыть

Его, коняга. Как мы знаем

Уже, с Талголом-негодяем

Он справился. Но спать, увы,

Не мог. Опять лицо вдовы

Пред ним предстало, и надежда

В нём вспыхнула: что́ если между

Им и вдовой, когда она

Узнает, что его страна

Вся славит, разгорится пламя?

Мысль о прекрасной этой даме

Рот пересохший вдруг ему

Наполнила слюной. Во тьму

Он пялился, о ней мечтая.

«Опасней я, чем волчья стая, —

Он думал, – и необорим.

Слух до неё дойдёт, и им

Она, конечно, поразится.

Не сможет гордая вдовица

На сей раз устоять, как враг

Не смог. Но как мне сделать, как,

Чтобы она в меня влюбилась

Навеки, словно тёлка в силос?

Я добродетелен, что грех

В её глазах, но мой успех

Заставит даже добродетель

Стать плюсом. Мне Господь свидетель.

Умён я и безумно храбр.

Крючок дойдёт до самых жабр:

Два этих качества блесною

Её смутят, чтоб спать со мною.

Ведь доблесть – это лучший крюк

Для всех увесистых севрюг.

Не бойся, Гудибрас, собою

Быть, ибо ты сродни герою!

Ты audax[113] более других,

Быть timidus[114] постыдный штрих

Характера. Своё удило

Забрось, а остальное милой

Фортуны дело. Felix sum[115]».

Такие мысли шли на ум

Герою нашему, хоть блохи

Кусались дико. У эпохи

Всегда есть выразитель. Наш

Сэр стал им за стихов листаж.

Как филин ждёт, когда в амбаре

Наестся мышь, в ночной чтоб хмари

Её схватить, и пучит под

Двумя бровями, что вразлёт

Идут, глаза, что так же рыжи,

Как наш герой, покамест мыши

Хвостатый корпус не мелькнёт,

Тогда он на него с высот

Своих бросается, – так рыцарь,

Сей заколдованной дыры царь,

Не спал, а мысленно когтил

Вдовы сердечко. Тут, хоть гнил

Был пол, вскочил он, руша доски,

И закричал, чтоб Ральфо, носке

Их сёдел преданный, седлал

Коней обратно. Жуткий шквал

На замок надвигался: толпы

Отвсюду шли. Так дух из колбы

Алхимика в густом дыму

На свет является тому.

Наш рыцарь понимал: осадой

Хотят те замок взять. Тут надо

Переключиться нам на тех,

Кто шли, впав в многоногий спех.

Чернь вправду замок взять спешила,

Неся с собою вилы, пилы,

Но вдруг остановилась, чтоб

Решить, что лучше: рыть окоп

Осадный или лезть на стены.

Наш Гудибрас, не ждавший смены

Удачи быстро так, призвал

К оружью Ральфо. Тот ведь спал.

Фортуна, каверзная дама,

Его сразила в сердце прямо,

А, может, ангел из блажных

Дать вознамерился под дых,

Прогнав хранителя. Доселе

Не знал наш рыцарь дрожи в теле,

Но вид один сих толп был так

Ужасен, что он весь обмяк.

Они отнять хотели славу,

Принадлежащую по праву

Ему лишь. На серёдке грёз

Его их чёрт сюда принёс.

Так думал он. Меж тем он живо

Воображал и дефензиву.

Но выбор сделан был: врага

Пред замком встретить. Вот нога

Уже занесена, на спину

Коня он влез, была скотина

Ему покорна. Ральфо вслед

Вскочил на своего. Конь блед

Ему мерещился средь черни.

Час был уже вполне вечерний.

Сэр враз почувствовал: горьки

На теле ныли синяки,

И приуныл. Но вид народа

Скопившегося возле входа

В нём ярость тут же пробудил,

И так сказал он: «Чернь в распыл

Решила нас пустить. Так жниво

Стоит в снопах. Она труслива,

Мы раз уже её пугнуть

Сумели, Ральфо, и наш путь

Лежит к победе. Как Вергилий

Писал, quocunque trahunt[116], или,

По-нашему, что б нам судьба

Ни уготовила, раба,

Добавлю от себя, тупого

Из нас не сделать. Толпы снова

Нахлынули, чтоб взять реванш.

За нами между тем карт-бланш:

Они всё те же, что бежали

От нас сегодня. В идеале

Они все сразу убегут,

А нет – дадим мы бой. Наш люд

Пуглив, как я сказал чуть раньше,

Не утвердиться им в реванше!

Мы лишь взмахнём мечами, как

Рванёт отсель бессчётный враг.

Они, как молнии из стали,

Не зря им всем в глаза блистали

Сегодня днём. Не гнев, а страх

В их превалирует сердцах.

А если вдруг упрутся люди,

Свершим с тобой мы правосудье

И покараем их: от ран

Они, как будто кегельбан,

Полягут, а другие, это

Увидев, смоются, и смета

Их распадётся. Знай же, голь!»

Сказав сие, свой терцероль

Достал он. Был на месте порох

И пуля в нём, столь на которых

Рассчитывал наш сэр. Клинок

Потом он из ножон извлёк.

Велел скакать он Ральфо первым,

Как делают стратеги, к нервам

Стальным приученные, и

Пристроился чуть позади.

Потом вонзил в конягу шпору,

И конь помчался.

В эту пору

Враг не дремал, готовясь свой

Заход затеять штурмовой.

Когда они узрели наших

Героев вдруг, то страх в папашах

Семейств обширных вмиг взыграл.

Тут Орсин, кто возглавил шквал,

С земли приподнял каменюку

И в Ральфо, напрягая руку,

Швырнул её. Был камень тот

Не так велик, как скол пород,

Каким при Трое сшиб Энея

С ног Диомед, но мог он, вея

Погибелью, свалить с копыт

Коня, послав врага в Аид,

Где дважды кщёные святые

Находятся[117]. Пригнул Раф выю,

И камень мимо пролетел,

Но сдал коня назад он. Смел

Был Гудибрас, кто на подмогу

К нему подъехал. Он немного

Переживал за Ральфо. Взвёл

Он терцероль, но целить ствол

Не стал, поскольку Орсин слишком

Был далеко. Он ведь по книжкам

Воспитан был и полагал,

Что меж врагами интервал

Обязан быть ничтожно малым.

Помчался он, чтоб интервалом

Таким смутить врага[118]. Со школ

Мы знаем (те, кто в них прочёл

Гомера), что единоборство

Всегда лицом к лицу. Фрондёрство

Здесь неуместно. Гудибрас

Хотел врага узреть en face[119].

Но Колон тут, узрев, что к другу

Тот близко, тоже каменюку

С земли поднял, потяжелей

Той, предыдущей. С силой всей

Её метнул он в Гудибраса.

Фортуны мерзкая гримаса

Чуть не сработала: наш сэр

В седле качнулся, как шпалер

Рисунок, когда ветер силен.

Но в нём достало всё ж извилин

За гриву ухватить коня,

Но меч он выронил. Браня

Себя за нерадивость, гуся

Напоминал он, что бабуся

Его колола к Рождеству:

Тянул тот лапы. Силы у

Героя нашего хватило

Курок нажать, и угодила

Шальная пуля в сход зевак.

Там был Талгол, его армяк

Она пробила, небольшую

Дыру оставив в том ошую,

И вылетела вновь, попав

В Магнано. Тот был очень брав

В своём старинном хауберке[120],

На нём сидящем, как по мерке.

О грудь расплющилась свинца

Частичка, но он спал с лица

И заорал: «Хирурга! Быстро!»

Толпу зажёг он, словно искра

Стог сена, закричал народ:

«Убийство, братцы!» Ну а тот

Упал на землю от удара.

Казалось, Гудибрас дал жару

Повторно. Если б Ральфо тут

Помог, то в несколько минут

Всё б рассосалось. Но наш альфа

С омегой занят был. На Ральфо

Почти свалился Гудибрас

От камня брошенного. Спас

Его он, подхватив в паденье

В миг после выстрела. Тут к сцене

Внезапно Цердон подбежал

И с Ральфо в бой вступил. Не знал

Никто, чем сватка завершится.

Обоих были мрачны лица,

Удары сыпались, как град.

Но услыхав, что пал собрат

Его, метнулся Цердон в гущу

Толпы – ей паника присуща —

И мигом растворился в ней.

Герои наши от камней

Хотя изрядно пострадали,

Но были бодры, как в начале.

Сказал тут Ральфо: «Сэр, удар

Предательским был. Колон яр,

Но не посмел сойтись в дуэли.

Враги ослабли. Вы сумели

Их обездвижить. Пуля в грудь

Пришлась Магнано и чуть-чуть

Его не кончила. Вороны

Так слабнут, порох чуя. Звоны

Мечей у них над головой

Произвели эффект. Но свой

Злодейский замысел противник

Не бросил. Меньше, чем крапивник,

Их мужество, но нас числом

Берут они. Нам нужно слом

Врага усугубить, иначе

Он грянет скопом и даст сдачи».

Так Ральфо произнёс, но сэр

Был в мыслях далеко. Нукер[121]

Его старался зря. Огромен

Синяк был на груди и омен

Являл зловещий. Гудибрас

Тут отвечал: «Мой сквайр, на нас

Напали люди, кто без правил

Сражаются. Синяк оставил

На теле камень столь большой,

Что я вот-вот прощусь с душой.

Мне не до боя. Мне Фортуна

За что-то мстит. За то ль, что юно

Я слишком выгляжу, точней

Сражаюсь, как в расцвете дней.

Боль нестерпима. Я весь стыну.

Нельзя сражаться паладину

С такою раной. Может быть,

Нам стоит в замок отступить

С почётом. Рана не смертельна,

Но нужен мне режим постельный.

Тебе не сладить одному

С такой толпой, а посему

Отход нам надлежит. В отходе

Honoris causa[122], по моде

Великих, нет стыда. К концу

Учёбы всех нас на плацу

Ретироваться так учили,

Чтоб враг почувствовал бессилье

Вас уничтожить и ушёл.

Пора идти: occasum sol[123]».

Послушав сэра, с кобылицы

Раф спрыгнул и пошёл возиться

В пыли, пока не отыскал

Меч рыцаря, и, как шандал,

Держа его, не отдал сэру,

Презрев вдали толпу-мегеру.

Потом вновь на кобылу он

Хотел вскочить, но трижды вон

Был из седла он выбит ею,

Поскольку задом был пышнее,

Чем, собственно, седло. Тут Раф,

Всю выдержку в кулак собрав,

Предпринял новую попытку.

Но Орсин, справившийся прытко

С царапиной Талгола и

С грудиною Магнано при

Посредстве зелья из мешочка,

Всё бросил и бегом, как квочка,

Полулетя, помчался враз

Ко сквайру. У того Пегас

Брыкался, не даваясь. Рядом

Уже с ним, Орсин слов каскадом

Обдал его: «Ты, сквайр, и я

Не ранены. Сталь острия

Я отражу своей дубиной

И проучу тебя. Руиной

Ты станешь, как хозяин твой.

Я так зову тебя на бой».

Произнеся всё это, словно

Орёл, что прядает на овна,

Обрушился на Ральфо он,

Пытавшегося на амвон

Седла хоть как-то взгромоздиться.

Одной ногой он был, как птица

Фламинго или цапля, на

Земле, другая взнесена

Была наверх, минуя стремя.

Удар поверг его на время

В тяжёлый ступор. Орсин тут

Ударил вдругорядь. Салют

Он вышиб из очей кобылы:

Удар пришёлся выше брылы

Её, кобыла начала

Брыкаться вновь и понесла

По полю Ральфо, кто был полу-

Лежач на ней. К мужскому полу

Пылая ненавистью, та

Его, не видя ни черта,

На землю скинула. Так было

И с третьим Ричардом: кобыла

Его повергла тоже в грязь,

А сразу после унеслась[124].

Наш рыцарь между тем нащупал

Синяк: тот вздулся, словно купол,

И мокр был. Он сперва решил,

Что это кровь. Как вязкий ил,

Была она, но, ярость волчью

Вдруг ощутив, он понял: жёлчью

Дублет весь пропитался[125]. Зря,

Как Ральфо пострадал, а пря

Вновь разгоралась, он из луки

Достал второй пистоль и суке

Орсину этому хотел

Стрелять уж в голову. Тот цел

Остался потому лишь, что́ тут

Явился Цердон, весь свой опыт

Вложив в удар дубины. Тот

Пришёлся сэру в руку. Взлёт

Её был неудачным. Где-то

Так с неба падает комета,

Как опустилась вдруг рука,

На спуске находясь курка.

Пистоль на землю грянул. Выстрел

Пришёлся в высь. Идя на вы, стрел

Других сэр не имел. Лишь меч

Остался, чтоб врага засечь.

Но Цердон был готов к удару

Вторичному. Тут сэр наш пару

Своих обрушил на него,

На череп прямо. Колдовство

Иль что-то родственное душу

Спасли того. Наш сэр, обруша

Свой меч, смотрел, как кровь текла

По голове бойца, кто зла

Ему хотел. Отсёк он ухо

Тому, но Орсин на макуху

Посыпал порошок свой, и

Закрылась рана. В забытьи

Был Цердон, но очнулся. Чувства

К нему вернулись от искусства

Врачебного. Тут Орсин взял

С земли дреколье, как штурвал,

Двумя руками, прибамбасу

Сию направив Гудибрасу

В живот, но об его дублет

Она сломалось. Он был сед

Частично от боёв, но чтобы

Двум сразу, бешенным от злобы,

Противостать – такого он

Не знал доселе. Цердон стон

Издал, но к Орсину, хоть сбился

С дыханья, присоединился.

Тут Орсин подобрал с земли

Ещё дреколье, слово «пли»

Крича, и, целясь в Гудибраса,

Заехал Цердону в мордасы

Им. Цердон тут же рухнул, как

Подкошенный на поле злак.

Наш сэр приободрился сразу

И в стремени привстал. Без глаза

Остался Цердон. Сэр вскричал:

«Победа! Я таких кончал,

Как вы, во множестве. Второго

Прикончу я, даю вам слово!

Но прежде отдышусь». Скорбел

Над другом Орсин. Был он бел

От причинённого увечья,

Но врачевать пытался речью

И порошком. Сэр Гудибрас

Всё поле обозрел и пасс[126]

Коня привёл в аллюр, чтоб, битым

Быв трижды, Орсина копытом

Сшибить, а после затоптать.

Был Орсин занят другом, рать

Свою оставив. Не заметил

Он, что наш сэр летел, как петел.

Узрев его, успел он свой

Насыпать тальк на синевой

Покрывшийся лик друга. Споро

Вскочил он на ноги, напора

От сэра ожидая. Тот,

Узрев, что дело оборот

Нежданный принимает, вяло

Сдержал за гриву буцефала.

Решил найти он Ральфо, чтоб

Вдвоём сражаться, и галоп

Направил в поле. Раф тем часом

Лежал, как тюк. Он Гудибрасом,

Так думал он, совсем забыт.

Всё тело ныло – от ланит

До пят. Паденье в странной позе

Заставило почить бы в бозе

Кого другого. Когда сэр

К нему подъехал, Ральфо сер

Лицом был и сказал: «Великий

Вы воин! Надо б в базилике

Вам памятник поставить, но

Нам лики зреть запрещено».

Ответил сэр: «Мы победили.

Враг, драпая, наелся пыли,

А кто-то в ней простёрся. Сам

Великий Цезарь, хоть там-сям

Одерживал победы, дважды

За день один победной жажды

Не утолял. Нигде о том

Упоминаний нет. Щитом

С мечом разил он многих в блице,

Но дважды veni, vidi, vici[127]

Подряд не произнёс». «Вы, сэр,

Его уделали. В карьер

Пустили вы коня, чтоб Рафа

Спасти. Уже звенела арфа

Небесная в его ушах.

Спасибо, сударь! Вы и шах,

И мат врагу. Да, vincerere[128]

Врага непросто. Дело в вере,

Скорей всего». Ответил так

Наш сэр: «Был множествен наш враг,

Но верой слаб. Затем perire[129]

Он умудрился. Но задире

Не всякому нашлась здесь смерть.

Враг может заново посметь

Напасть на нас. Вставай! Нам надо

Быть начеку». Тут Ральфо, смлада

Привыкший подчиняться, рёк:

«Я не могу. Я как мешок

Костей. За вас я, сэр, страдаю.

Я меч принёс вам, чтобы стаю

Врагов окоротить. Взамен

Я синяки стяжал. Мой член

Любой бесстыдно синь. Но если

Дадите руку вы, то в чресле

Воскреснет жизнь. А если нет,

Останусь тут я, смогут вред

Мне причинить те, кто остались

На поле». Оценив анализ

Такой событий, сэр сказал:

«Мой меч от крови вражьей ал,

Но чтоб servare civem[130], спину

Нагну я. Хоть Отцу и Сыну

И Святу Духу ты чуть-чуть

Другому веришь[131], я согнуть

Тебя в дугу не дам». Он руку

Ему подал и сгрёб на луку

Седла, точнее поперёк

Него втащил. Но рок есть рок,

Тут Трулла на него напала,

Как говорится, с тыла. Мало

Сэр Труллой озабочен был.

Скорей, её девчачий пыл

Был мил ему. Но та Магнано

Искала, услыхав, что рана

Его опасна. Увидав,

Что Гудибрас в седле, а Раф

Лежит, словно тюфяк, на холке,

Она, начхав на люда толки

Про мощь их, исхитрилась свой

Удар обрушить роковой.

Обычно после схватки дюжей

Она у пленных их оружье

Брала, не лезя в битву с тех

Аж пор, как мир коснулся стрех.

Но тут не выдержала. Сзади

Удар её был, в спину. Ради

Него она вся напряглась,

И сэр с коняги рухнул в грязь.

«Сдавайся, – Трулла тут вскричала, —

Не то умрёшь ты! Для начала

Отдай свой меч и пистолет,

Коль прочего оружья нет.

Я гарантирую, что руки

Не стану связывать. Коль муки

Захочешь претерпеть ты, в бег

Ударься, и тебя, кто пег,

Схвачу я вновь. Ты слишком грузен,

Чтобы бежать. Мы отмутузим

Тебя, как следует, поймав».

Сэр лёжа отвечал: «Твой нрав

Мне по душе. Бери оружье,

Но не мутузь меня. Мне хуже,

Чем нынче, не было давно:

Всё тело отбивной равно.

Мне пособи подняться. Меч я

Свой отдаю, другим увечья

Он доставлял во многих прях.

Не верю я в трёх жутких прях,

Что нити жизни ткут и режут.

Но, поборов зубовный скрежет,

Скажу: удар твой был мощней

Мужских, но силы он моей

Не отменяет, ты ведь только

Девица хрупкая. Буколька

Вон как вспотела. Я сломил

Здесь трёх отважных воротил,

И перначом своим исхода

Ты битвы не изменишь, взвода

Хоть стоишь целого. Совет

Хочу я дать: победы, нет,

Моей ты не отменишь, двое

Здесь нас. Решение простое —

Тебе уйти. Лицом к лицу

Коль мы сойдёмся, будет у

Тебя проблем довольно. Сзади

Бить трусость. При другом раскладе

Тебя бы я не пощадил,

Хоть женщин отродясь не бил».

Вскричала Трулла: «Ты комичен,

Пора тебе додать затычин!»

И свой похлопала пернач,

Чтоб показать, что нрав горяч

У ней, и что способна сэра

Она отделать. «Офицера

Не одного я в плен взяла.

Ты думаешь, я из стекла,

А я из стали. В поединке

Лицом к лицу я все кровинки

Из тела вышибу, и ты

Падёшь, как прочие скоты!»

Сэр встал. Тут Трулла булавою

Своей, вертя над головою

Её, как пёрышко, врага

Три раза приложила. «А! —

Вскричал наш сэр, два сделав шага

Назад, – Сражаться? Молодчага!

Тебя придётся мне осечь!»

Сказала Трулла: «Брось свой меч!

Не то ты будешь кверху задом

Лежать через минуту!» Градом

Ударов ей ответил сэр,

От злости чёрный, как бербер.

Любой из них мог нашу Труллу

Располовинить, но нырнула

Валькирия три раза под

Удары сэра. «Меч сечёт

Твой воздух!» – Трулла прокричала

И стала ждать, пока запалу

Его придёт конец. Герой

Наш поднял меч над головой

Двумя руками и всю силу

Вложил в удар. Так выходило,

Что он решал весь бой. Но та

Вновь уклонилась. Сэр и рта

Открыть не смог, как сила взмаха

И пустота пред ним, без страха

Рубившего, его почти

Повергли ниц. Его спасти

Сумело равновесье, но лишь

На миг. «Ты мне теперь позволишь

Ударить?» – вопросила тут

Валькирия, всего на фут

Отпрянув, и ударом новым

Его повергла наземь. Словом,

Наш сэр упал, откуда встал.

Используя как пьедестал

Его живот, стояла Трулла

На теле сэра и ввернула

Такое: «Мерзкий клоп! Испил

Ты крови нашей. Не твой тыл

Атаковала я, а перед.

В то, что ты слаб, народ поверит,

Когда предстанешь ты пред ним,

Чтоб суд принять, что мы творим.

Ты не́ дал мне своё оружье,

Хоть обещал. Нет чести в муже,

Кто нарушает слово. Тот,

Кто своё слово предаёт,

Не рыцарь. Ты меня заставил

Сражаться, не соблюдши правил

В плен сдачи. Ты татаркой счёл

Меня, наверно, кто в подзол[132]

Готова лечь, но в плен другого

Не брать. Но если надо, снова

Тебя отделаю я так,

Что выскочит из лба твой зрак».

«День твой, – сказал наш сэр покорно, —

Ты обмолола славы зёрна

Моей, сбив с ног меня, а лавр

Венчает мой полукадавр,

Каким я стал. Тебе по праву

Принадлежит он, как и слава.

Что же до слова чести, я

Её лишился, как змея

Лишается узорной кожи.

Шпынять упавшего негоже.

А, впрочем, ниже пасть нельзя,

Чем пал я. Поросла стезя

Моя быльём, и твой понятен

Сарказм при виде стольких вмятин

В моих доспехах, а точней

В дублете дыр от перначей.

Античные герои были

Все милосердны, а не крыли

Поверженного в прах врага.

Их сталь иль медь была нага,

То бишь остра, а не словечки.

Мой терцероль дал две осечки

Сегодня и промазал, но

Судьбой так было суждено».

Сказала Трулла: «Ты достоин

То получить, ничтожный воин,

На что хотел меня обречь,

Возьми ты верх. Пистоль и меч

Мои, как и твоя свобода.

Но делать из тебя урода

Не собираюсь я: ни рук

Не буду я рубить, ни тук

Твой выпускать. Живи, паскуда,

И уповай на Божье чудо».

Ответил Гудибрас: «Прошло

То время, когда мне везло.

Я подчиняюсь всем законам

Войны, сиречь тебе. Пленённым

Не довелось мне раньше быть.

Учти, что я ведь мог убить

Медведя иль взять в плен, однако

Я не какой-то кожемяка,

Я отпустил его на все

Четыре стороны, в росе

Купаться, нападать на ульи,

Охотничьей чураясь пули».

Сказала Трулла: «Мог медведь

Тебя задрать, но вся комедь

Осталась в прошлом. Краудеро

Однако ты пленил. Карьеру

Его бы ждали муки иль

Петля, предстань он вдруг, бобыль,

Перед твоим судом. В темницу

Его ты бросил, чтоб возиться

Не надо было. Глад и хлад

Его там ждут, а ты и рад,

Гадёныш. Ну так вот: замену

Произведём мы – будет пленный

Скрипач отпущен, а в тюрьму

Ты сядешь, кто вредил ему».

Иссяк их диалог на этом.

Сэр меч свой вместе с пистолетом

Сложил к её ногам, на нём

Стоявшим. Свой дублет потом

Он лёжа снял и сдался. Трулла

Взяла их все, причём нагнула

Свой ладный корпус, с живота

Героя спрыгнув, как с шеста

Сигают куры. Тут накидку

Она сняла с себя и прытко

Набросила на сэра. «Вот, —

Она сказала, – новых мод

Начало». Правда! В мире моды

Французы правят, и погоды

Не делает тот факт, что мы

Владели Францией[133]. Умы,

Известные мне, панталоны

И бриджи носят; дамы, стоны

Издав восторга, парики,

Стоячие воротники

И каблуки, ещё корсажи.

Накидка Труллы, точно в саже

Кого-то вывалять, была

Так унизительно смела.

Меж тем сбежались в место это

Все прочие апологеты

Отважной Труллы, мастерством

Её гордясь. Сперва дубьём

Они избить хотели сэра,

Но Трулла, не страшась размера

Толпы, тут встала за спиной

Его (опять!) и меч стальной

Трофейный извлекла из ножен,

Сказав, что ей, де, невозможен

Разлад ей данных слов и дел,

И если б кто-то вдруг посмел

Напасть, его бы зарубила

Она. Не для того пленила

Де, рыцаря она, чтоб тот

Толпой был пущен в оборот,

А для того, чтоб Краудеро

Был ею выменян на сэра.

Толпа узрела, что настрой

Серьёзен Труллы. Наш герой

Во власть её был отдан, силу

Раз уж его та сокрушила,

Чтоб Краудеро обменять

На сэра. Кто-то смог поймать

Кобылу Ральфо в чистом поле.

Вдвоём, решили, им в неволе

Отныне пребывать. Верхом

Их усадили, но лицом

К хвостам животных, а не к гривам,

Что сделало народ счастливым.

Вёл Орсин под уздцы, что он

Приладил к морде, сыспокон

Узды не знавшей, лошадь сэра.

Талгол же лошадь, из карьера

Вновь перешедшую на шаг,

Бедняги Ральфо. Цердон, зрак

Свой потерявший, шёл чуть сзади.

С ним Колон и Магнано, пряди

От пота слиплись их, ведь бой

Им стоил сил. Всех за собой

Вела здесь Трулла, кто шагала

В колонне первой. Так помалу

Они до замка добрались,

Что шпилем устремлялся ввысь

И был, как знаем, заколдован.

Скрипач был в подполе, оков он

Не испытал – верёвки снял

С него наш Раф, закрыв подвал.

Толпа маршировала сзади

Процессии, как на параде

Лорд-мэра, что частенько прёй

Собак с медведем годовой

Заканчивался. Тут все встали.

Как в замок им войти? Не знали

Они, как круг преодолеть

Магический. Очерчен ведь

Он ведьмами был. Но Магнано,

Кто в чёрной магии был рано

Натаскан, с детства то есть, взял

Свой шестопёр и им овал

Проделал в колдовском заборе.

С коней спустили пленных. Вскоре

Толпа уже внутри была,

В дыру пролезши. Из котла,

Подвала то есть, фиделера

Достали, Ральфо же и сэра

В него спихнули, люк над ним

Закрыв. На шпиле всем был зрим

Футляр со скрипкой. Сняли с крыши

Они и скрипку. Всюду мыши

Сновали. Было решено,

Что сэр и сквайр, пока темно,

Побудут в подполе. На этом

Все разошлись. Наш сэр поэтом

Хоть не был, но чужих стихов

Знал уйму на латыни. Кров

Был низок. Вспоминал, короче,

Он, горбясь, их в теченье ночи.

И так сказал: «Хоть мы теперь

И узники, ум – это дверь

Всегда открытая. Понурясь

Сидим мы, Раф, но sui juris[134]

Мы остаёмся. Можно нас

Распять, но сквайр и Гудибрас

Свободными умрут, поскольку

Свободен ум. Нам даже койку

Не дали – лишь мышиный пух.

Был Александр когда-то вслух

Отчитан Диогеном. Целый

Он мир имел, а тот для тела

Лишь бочку. Но не плакал, не

Печалился совсем, зане

Две разных доблести на свете,

Раф, существуют, duo seti[135]:

Одна активная, в бою

Ей блещут. Но я говорю

О доблести пассивной, коя

Нужна при пораженьях. Стоя

Немало воспитала тех,

Кто ей прославились. Успех

Нам изменил сегодня. Можно

Теперь нас понукать безбожно

Иль, как предпочитает люд

Твердить, дубиной бить. Статут

Наш не изменится, и чести

Ущерба в том не будет. Бестий

Я разных навидался, кто

Хотели к чести долото

Своё приставить. Честь – аренда

Пожизненная, Раф, невредно

Порой и пропустить клочок

Земли, паша. Коль изнемог

Кто в битве, чести то нимало

Не навредит. Честь не кружало[136],

Где бочки пива иль вина

Пустеют. Люди смотрят на

Затменье солнца без боязни

Ослепнуть. Доблесть так вот, блазня

Народ, пассивная когда,

Берёт подкопом города».

Ответил Ральфо: «Мне неведом

Такой расклад. Привык к победам

Я за́ день, мы сидим во тьме,

Свободны, разве что, в уме.

Вития наш церковный часто

Цитировал Екклесиаста

И говорил, что в бедах есть

Прозрение. Но разве честь,

Сэр Гудибрас, не пострадала,

Когда на вас та девка встала?

Вы разогнали чернь и псов

С медведем. Подвиг ваш не плёв,

Но то, что нас пленила девка,

Приять как будто в сердце древко.

Возможно, есть за этим план,

Как принято у пуритан».

Сказал тут Гудибрас: «Ты злиться

На мир изволишь, как зегзица[137],

Что накликает смерть. Синод[138]

Назвал ты прежде сбродом. Сброд

Был бы медведем изувечен,

А наш синод и благ, и вечен.

Он против травли, как и всяк

Христианин, кто тоже благ

Быть должен. Внутреннего света

Дождись, и ты поймёшь всё это».

Ответил Ральфо: «Мне понять

Такое трудно. Есть печать

На всём лукавого. Зависло

В нас здравого начало смысла.

Но коль хотите, мысль свою

Я тут немного разовью.

Велик в народе нашем рейтинг

Медвежьей травли. Беар-бейтинг

Синоду равен иль синод

Ему, не знаю. Только тот

Плодит старейшин, депутатов,

Церковных старост, кто развратов

Не пресекают, и сам чёрт

Крепит сей вавилонский спорт.

Синода спикер и медвежий

Натасчик – те ж ухватки, те же

Слова, по сути. Нет, слова

Другие, суть одна. Сперва

Увещевают нас, но локти

Всё ж в ход идут, потом и когти.

Синод и травля меж собой

Язык находят. Люд любой

Стравить так же легко, как свору

Науськать. Люди раньше к спору

Склонялись, а теперь, как псы,

Грызутся или рвут власы.

Медведя тренер занят зверем,

Давая сахар. Мы же верим

Синоду, что нас кормит всех

Посулами. Он душу – грех

Тягчайший! – прилучает нашу

И совесть. Я всё в чёрный крашу,

Поскольку наш видал пророк

Медведя тоже[139]. Он жесток

И силен. Впрочем, как и люди.

Что́ их законы, правосудье,

Их отлученья, ордена

И прочее, как ни длина

Цепочки той, что держит тыщи

На расстоянье от кострища?

Синод надсмотрщиков своих,

Как псов, поставил грызть нас. Штрих

Ещё такой: синод премного

Всего позапрещал от Бога

Святого имени, лишив

Народ на радость перспектив.

И потому лишь травля эта

Ему, как малышу конфета.

Смотрите сами, что синод

Наделал: церкви укорот

Свершил, евангельские главы

Поставив выше Божьей славы.

Убийствами, насильем он

Того добился, что и трон

В руках его стал лишь игрушкой,

А вся страна – его кормушкой.

Людей он, против воли их,

Решил всех превратить в святых.

В торговле были люди исты,

Но те теперь монополисты.

Лишь пуритан Господь на путь

Наставил, так что ль? Обмануть

Людей легко: им, чтущим Бога,

Одна предложена дорога.

Короче, ваш синод ничем

Не отличается от схем

Той инквизиции, что тыщи

Тел превратила в пепелище,

Так эмиссаров расплодив

Своих, что недовольства взрыв

Не за горами. Он ведь судит

По лицам с бородами, будет

Тот или этот человек

Блаженным в Боге[140]. Пуст сусек

Народа нынче, и в итоге

Его церковные налоги

Добьют. Вернёмся чуть назад:

Коль лик кого-то красноват,

То это значит: он опасен

Для общества. Что хуже басен

Про то, что глиняный горшок,

Чтобы понять, какой он срок

Прослужит, де, по звуку можно

Определить. Синода ложно

Ученье. С некоторых пор

Мы носим головной убор

С подкладкой белой, хоть он чёрен[141].

Свет Божий, сэр, отнюдь не флорин

Серебряный[142], а белизна

Души, хоть от грехов черна

Она бывает. Покаянье

Её всю белит. Пуритане

Господню милость меж собой

Распределили, и подбой

Диссе́нтеров им не по вкусу.

Лишь им одним, ещё зулусу,

Чернь хороша, воротнички

У них все белые таки[143].

Они лоснятся от гордыни,

Что всё правительство отныне

Лишь их, а править – значит быть

Отмеченными Богом. Прыть

Зашкаливает их в контроле

Души и тела. Мол, пороли

Вас мало всех, дабы снискать

В юдоли Божью благодать.

Они нацелены богатство

Стяжать лишь, наплевав на братство

Церквей, а если беден люд,

Налоги на спину кладут.

Их жертвы все лишь мясниками

Творимы – не, как встарь, жрецами.

Их лозунг резать, даже в дни

Спокойствия, а не резни.

И не животных, а обычных

Людей, привычно горемычных.

Коль раньше этой жертвой был

Бык, то теперь ребёнок. Сил

Всех требует кровавый Молох.

Надежда вся на новый всполох.

От папской власти эта власть

Не отличается. Всё в пасть

Её идёт, село любое

Теперь добыча для разбоя.

Грабёж идёт ещё какой:

Коль денег нет, плати свиньёй;

Пресвитер каждый, как и дьякон,

Прокорм народа ставит на кон.

Епископов лишь двадцать шесть

Насчитывалось прежде. Есть

Теперь пресвитеров аж сорок

Тыщ в Англии, и каждый морок

Усугубляет. Хуторок

Теперь любой их трон. Урок

Мы отмели дискредитаций

Пап, как Григорий, Бонифаций[144],

И движемся к тому же. Зверь

О многих головах теперь

Вся церковь наша, с ним слюбиться

Лишь вавилонская блудница

Смогла, как это Иоанн

Обрисовал[145]. Пример нам дан

Того, что будет. Меч во чреве

Прияли Симеон и Левий[146].

Мирян[147] старшой, мизинец чей

Тяжеле будет перначей,

Голосовал, чтоб принц прелатом

Стал, облечён епископатом

Не воцерковленный чтоб был[148].

Это вполне мятежный пыл

Мирян производить в священство.

Льна с шерстью смесь[149], а где смиренство?

То и другое, ордена

И те, и эти. Суть одна

Причём – амфибии. То овны,

То волки все они. Греховны

Что и святые даже, их

Глава провозглашает. Свих

Всё абсолютный это. Дряни

Всё ж нахватались и миряне,

Творящие сии дела.

Чин клириков толпа дала,

Руководясь лишь чувством или

Прикосновеньем. Полонили

Так, сэр, и нашу плоть глисты,

Поскольку руки нечисты.

Мы скоро, словно кардиналы

Их папам, вылижем аналы

Церковной власти у себя».

«Постой, постой! – сказал, грубя,

Тут Гудибрас. – Festina late[150],

А ты спешишь, как будто латы

Снимаешь на бегу. Ты, Раф,

В своих всех выводах неправ.

Майевтика[151] ведь на вопросах

Стоит как путеводный посох,

А ты довольствуешься тем,

Что весь во власти энтимем[152].

Попробуем взглянуть, как надо,

На то, что ты сказал. Тирада

Твоя насчёт синода и

Медвежьей травли ни в одни

Ворота, Раф, не лезет. Этот

Подход способен только метод

Диалектический разбить.

Что хуже, наш синод иль прыть

Медвежья? Вот вопрос, которым

Задаться стоит. Так лишь шорам

Мы скажем «нет». Итак, вопрос,

Что хуже, а не лучше? Взнос

В копилку логики нам вчуже

Взглянуть велит. Что оба хуже,

Ответ мой. То есть и медведь,

И наш синод, уразуметь

Ты это должен, оба idem[153],

В сравненье с идеалом. Видим

Мы также, что коль так, то ни

Один не лучше. Болтовни

Твоей, что оба плохи, разум

Не принимает мой. Я разом

Берусь всё опровергнуть. Так

Могу я утверждать: червяк

Мне идентичен, оба ибо

Мы animalia[154] и к сгибу

С разгибом склонны. Только он

Не мыслит, как, к примеру, слон

Иль я. Так что на что похоже?

Тогда сказать возможно то же

Про моего коня: Сократ,

Де, как и он, одно. Что сад

Медвежьей травли схож с синодом

Такая ж глупость. Мишка мёдом

Питается, вот схожесть вся.

Он рукополагать, неся

С собою миссию, не вправе,

А также отлучать, Варавве[155]

Давать свободу и т. д.

Софистика твоя в узде,

Как видишь. Вся твоя свобода

В сопоставлении синода

С медведем сведена на нет.

Кто лучше из двоих? Ответ

На это твой, импровизатор,

Что мишка лучше, мной negatur[156].

Медведь ведь хищник, ну а член

Синода – Божий манекен

На двух ногах. Медведи ж, хапы

Творя двумя, четырёхлапы.

Что правда: зубы есть у всех.

Но докажи, что клирик мех

Иль хвост имеет, иль что рожа

Медведя на его похожа.

Рождается медведь без форм,

Куском мохнатым. Языком

Медведицы прилизан только,

Он обретает вид и стойку[157].

Что клирика вид от слюны

Чужой зависит, болтуны

Способны лишь ввернуть. Все дни и

Года он ждёт хиротонии[158].

Но самый твой большой просчёт

Считать пресвитеров и мёд

Дающих тренеров медведей

Похожими. Я в этом бреде

Ни доли правды не нашёл.

Химеру[159] ты родил, чей пол

Неясен, состоявший в членах

Ну полностью гетерогенных,

In eodem subjecto[160] хоть:

Кусать, бодать и жалить плоть.

Все аргументы остальные

Гипотетичны, как на вые

Льва, скажем, козья голова,

Иль вроде этого. Едва

Могу я спорить. Помню как-то

Я с рантером[161] на тему акта

Супрематии[162] спорил, он

Был так всем этим разозлён,

Что проломил башку мне, выдрав

Клок бороды. Лягушкам, выдрам

Живётся хорошо в воде,

А нам, крещёным ей, в труде

Приходится горбатить спину.

Спор тоже труд. Коль всё едино

Тебе, тогда я промолчу».

Ответил Ральфо: «Вы мочу

Произвели на свет из знаний.

Три языка, как цвет фазаний,

Смешались в них. Вы остальных

За дурней держите. Мой вспых

Оправдан светом, что даётся

Иным из Божьего колодца

Как драгоценное питьё.

Саул Давиду дал копьё

И свой дублет[163]. Тот был нелепым,

Наверно, в нём. Так свет, что скрепам

Ничьим никак не подчинён,

От знаний лишних меркнет. Тон

Учёный полон наставлений,

Он ум мрачит, стесняя гений.

Ошибочен он в спорах. Тот,

Кто поучает, сам речёт

Белиберду. Лишь в свете Божьем

Есть правда. В спорах мы лишь множим

Неправду. Мысли все просты

Должны быть. В споре красоты

Нет никакой, хоть кучерява

Вся ваша речь. Имею право

На мненье я своё. Хоть нет

В нём логики, но есть в нём свет.

Да, говорю я хоть без правил,

Но Бог меня зато наставил,

А правда правилам претит,

Как глазу нашему петит».

Ответил Гудибрас: «Дружище,

Ты мне подкидываешь пищу

Для новых споров. Только нам,

А каждый здесь в сужденьях прям,

Они не к месту. Только что́ ты

Сказал такое, что красоты

Твои былые все к нулю

Свело. Я ведь тебя не злю:

Те вещи, что ты рёк когда-то,

С такими mere disparata[164].

Пресвитеры, которым свет

Известен тоже, с малых лет

Вкушали знанье, что в гордыне

Своей презрел ты громко ныне.

Но это в следующий раз,

Когда в нас будет сил запас

Чуть больше, и не в сём подвале.

Закончим. Мы с тобой устали.

Пора нам малость отдохнуть,

Чтоб завтра встать на новый путь».