Читать книгу Гудибрас - Сэмюэл Батлер - Страница 4

Песнь первая

Пришла пора внести в поэму

Романтику. Читатель, все мы

Устали от мечей, дубин,

Ран, синяков. Способны в сплин

Вогнать они. Смысл песни этой

В любви, премного раз воспетой.

Вздохни, читатель, ну а я

Путь проложу в её края.

Не странно ль, что мужские грёзы

Всегда одни, хотя угрозы

Прямые грезящему есть

Вокруг? Писатели, кто в честь

Любви слагают гимны, часто

Изображают дам без наста

Грехов, а рыцарей, кто их

Хотят добиться, вихревых

Подобьем натисков. Порою

Утрачивают ум герои

От ревности. Как слух речёт,

Кровь ведьм обороняет от

Их пакостей. И часто дамы

Теряют кровь в теченье драмы

Любовной, чтоб охолонул

Их рыцарь. Рыцарь же, в разгул

Впадая страсти, пластырь с раны

Срывает[165]. Христарадник драный

Так милостыни просит, как

Флиртует тот. Он взять в кулак

Аж целую страну способен

За миг, хоть до неё колдобин

Должна быть уйма, коль судить

По картам. Нежной страсти прыть

Выказывает к той он, кто не

Жила в ту пору[166]. Оболони[167]

Под стать поэты: мысли все

Идут за рифмой. В полосе

Такой неясно, что важнее,

Мысль или рифма. Я за нею,

Ей Богу, не гонюсь, но всё ж

Чуть меньше с ней в коленках дрожь.

Наш рыцарь – помните? – лишь блага

Желая, угодил в тюрягу

Со сквайром вместе. Синяков

Вкусили оба. Не таков

Наш сэр, чтоб унывать. Но ныне

Устал от споров он, латыни

Своей включительно, плюс всей

Медвежьей травли. Одиссей

Не напрягал так ум, как пленный

Наш Гудибрас, чтоб из презренной

Дыры освободиться. Пал

Он ниже некуда. Оскал

Фортуны был так явен сэру,

Что та должна была и меру

Знать, поворотом колеса

Вновь взмыв его под небеса.

Есть дама, кою кличут Славой,

Она была бы величавой,

Когда б не в воздухе жила,

Хамелеоны словно[168], зла

Двуногим не желая. Ела

Она свои слова, а тело

Крылато, но, как рукава,

Крыла с него свисают два.

На них глаза и уши, кроме

Того, и языки. В плероме,

Как мистики нам говорят,

Подобных нет других. Наряд

Весь крылья, правды так разноской,

Но чаще лжи, она по плоской

Поверхности земли свой век

Весь занята, а человек

Их потребляет, издавая

«Меркурий» свой[169]. С ней вместе стая

Почтовых голубей. Висит

На шее сумка для обид

И восхвалений в виде писем.

Нрав Славы, в общем, независим,

Но подчинятся порой

Вестям сомнительным, что рой

Пчёл поселился в теле зверя,

К примеру, что мертвец, ощеря

Зубёшки, из гробницы встал,

Что град величиной в овал

Яиц на поле выпал, или

Что сука разродилась, мили

Пройдя, вернуться чтоб в семью,

Щенками с лапами восьмью,

Что видели по крайней мере

Семь человек, как в атмосфере

Зажглась вдруг новая звезда.

У Славы две трубы всегда,

Но с разными тонами. Звуки

Одной как нервные мяуки,

Другой как громы. В них дудит

Она поочерёдно. Стыд

Одна дурной, недоброй славы,

Другая – громкой. Люди правы,

Боясь её, но, как уже

Сказал я, злость в её душе

Отсутствует.

Что Гудибраса

В тюрьму упрятали, и часа,

Пожалуй, не прошло, как весть

Распространилась. Только лесть

Вдова привыкла слышать ране,

А тут такое. Смех в гортани

Её забулькал. Демокрит

Так не смеялся[170], как на вид

Приличная вдова, нимало

Не покраснев, захохотала.

Она обычно весела

На всех похоронах была,

Так что простим ей слабость эту.

Смеялась долго, пока где-то

В спине не щёлкнуло. Прострел

Болезнен был, и смех сомлел.

Решила тут вдова, что сэра

Увидеть нужно ей. Афера

Такая показалась ей

Полезной в смысле новостей

Из первых рук, чтоб после сплетни

Вещать другим в прохладе летней.

Его освободить из тьмы

Подвала замка, из тюрьмы

Она без всяких там решила

За выкуп, или как громила-

Толпа захочет. Вмиг она

Переоделась и, красна,

Как утро, прихватив служанку,

Отправилась в тюрьму к подранку-

Герою нашему. Нашла

Она его мгновенно. Мгла

Была в подвале. Он у стенки

Сидел на корточках, коленки

Согнув, упав в них головой

С руками на затылке. Вой

Она бы подняла, но рыцарь

Спал. Ральфо рядом был. Мне рыться

В деталях ни к чему. Как круг

Магический, велик испуг

К которому среди народа,

Прошла она, не знаю. Входа

В тот замок не было, могло

Помочь здесь только помело

Иль та дыра в стене, что рьяно

Пробил дубиною Магнано.

Не сразу сэр наш в темноте

Признал вдову. В своей мечте

Ясней её он видел: стёкла

Мечты прозрачны. Но как свёкла

Весь покраснел, признавши. Стыд,

Что та его пленённым зрит,

Залил лицо. Башкой об стену

Ударился он, чуть Елену

Прекрасную увидел. Вы

Представить можете: совы

Он был подобьем, пуча очи,

Не отличая дня от ночи.

Его мозги поплыли, чуть

Уста смогла та разомкнуть.

Вдова сказала: «Место это,

Шепнули мне, запретно. Вето

Каких-то ведьм на нём лежит.

Здесь духи тех, кто как бандит

И тать прославились, по слухам,

Витают. Этим страшным духам

Привольно здесь. Я вижу двух

Перед собой. Который дух

Из них, а кто из плоти, трудно

Определить во тьме. Так судно

Плывёт в ночи и все на нём

Как приведенья. Даже днём

Черно здесь. Дьявол бьёт набатом

В свой барабан тут. В мрачноватом

Я месте нахожусь. Звезда

На этом фоне – борода,

С которой я была знакома.

Досталось ей, видать, вне дома

Прилично: выдран целый клок.

Её хозяин раньше мог

Легко гонять врагов по полю.

Я, может, духа зреть изволю?»

Когда услышал Гудибрас,

Что дама хвалит из прикрас

Его любимую, он сразу

Приободрился весь и фразу

Такую выдал: «Госпожа,

Да, борода хоть несвежа,

Она моя, а я из плоти,

Хоть духом вы меня зовёте».

«Не может быть! – произнесла

Вдова. – Вы раньше ремесла

Воителя не посрамляли.

Узнала вас я по детали

Одной. Но что вас привело

Сюда, какое сверглось зло

На вашу голову?» Ответил

Так Гудибрас: «Ваш образ светел

В глазах моих, тьме вопреки.

Я пал на землю от руки

Валькирии, но прежде дважды

Я победил, что может каждый

Из черни местной подтвердить».

«Я верю вам. То, что вы жить

Остались, главная удача.

В чужой победе, видно, кляча

Виновна ваша. Кто в бою

Был изувечен, на свою

Имеет бороду любую

Права. Я с вами не флиртую,

Она растрёпана, но мне

Приятней гривы на коне.

Будь стриженой она по-русски

Иль напомаженной, утруске

Подвергшись конскою ездой,

Гордиться б рыжей бородой

Вам не пришлось. Она похожа

На знамя порванное. В дожи

В Венеции произвели б

Вас с нею, сэр. Как ваш ушиб?

Верней, ушибы? Мысль об оных

Мне доставляет боль, калёных

Щипцов достойную, а столб

Позора во дворе, что толп

Любимец, вызывает муку».

Ответил сэр: «Мне больно руку

Поднять – грудная клетка как

Один раздувшийся синяк.

Боль, древним стоикам согласно,

Хоть часто и изводит нас, но

Ни хороша и ни плоха,

Как почва, а на ней соха.

Земле, возможно, больно тоже

От вспашки, как сдиранья кожи,

Но разве это не субъект

Плодов? Бессмертный интеллект,

Избавленный от всех ошибок

Людских, в сравненье с нашим, гибок,

Мы боль воображаем, он

От боли крепко защищён,

А также от любых увечий.

А, значит, разум человечий

Не может быть уверен в том,

Что боль реальна. Нам гуртом

Довлеет мнимость, сдвиг по фазе,

Тогда как боль – полёт фантазий.

Одни от них прияли смерть,

Другие перестали сметь

Воображать, и чувство боли

Прошло. Я вспомнить здесь позволю

Себе такой пример: был дюк

В Саксонии, кто так свой тук

На теле нарастил, что мышки

Прогрызли плоть его в подмышке

И ей питались по ночам,

А, может, то был задний срам.

Короче, днём он их не видел,

А ночью спал. Id est[171] свой выдел

Не надзирал он жировой

И жил без боли. Если б свой

Он зад узреть мог, то от рези

Ужасной взвыл бы. Не в железе

И не в дубинах боль, а в нас».

Вдова сказала: «Гудибрас,

Вы правы: кто так толст, иммунным

Быть должен к боли. Но как струнам

Душевным боль свою бороть?

Коль честь задета, в нас не плоть

Болит, а сатанеют разум

С душой». Ответил сэр: «Безглазым,

Как видели мы, не страшна

Любая боль. А честь, она

Такая штука, что ей шрамы

На пользу лишь. Нет в ранах срама.

На войнах бьют покрепче, чем

Народ дрекольем. От экзем

Страдаем мы, от пуль, от палиц.

Порой вывихивают палец

Иль руку всю вам булавы.

Дуэли часты, коль уж вы

Про честь упомянули, не́ на

Мечах, а кулаках. Колена

Простреливают тоже. Тот,

Кто выжил, храбрецом слывёт,

Верней, тот, кто приял раненье.

А в Риме при освобожденье

Раба ему положен был

Удар рукой иль палкой[172]. Вил

Удар ничто. Царь Пирр силёнку

Имел ударом селезёнку

Лечить[173]. А негус[174], если кто

Из эфиопов был на сто

Процентов виноват в измене,

Его прощал и тем не мене

Сначала избивал в кисель.

Вставал тот на ноги, модель

Покорства, и царя поклоном

Благодарил, что был прощённым,

Хоть рёбер пару у него

И были сломаны. Всего

Я не припомню, как удары

Во благо шли. Тот, кто кошмары

В том видит, что обрёл фингал,

Тени бежит, как Буцефал[175].

Да, я побит, но я смиренно

Сношу побои. Как из плена

Мне вызволиться – вот, что ум

Гнетёт. Быть может, выкуп, сумм

Которого не знаю, черни

Придётся по душе, а терний

Я не страшусь. Мрак и тюрьма

Свели не одного с ума.

Бьют пушки поверху, коль ниже

Свои мы опускаем бриджи:

Намерен я удар судьбы

В дар превратить. Но вот кабы

На волю выйти, это б стало

Мне приближеньем к идеалу».

Вдова сказал так: «Вы, сэр,

Преодолели тот барьер,

Что служит большинству преградой.

Жалела вас я, но не надо

Жалеть такого смельчака.

Любить его мой долг, пока

Не станет он наглеть. Что слава

И стыд? – Восток и Запад. Браво

Вы сделали из них одно.

Раджа индийский так в окно

На казнь глядит, хотя громила

Его поклонник главный. Было

Неясно раньше мне про боль

И честь. Но коль битьё вам ноль,

Что скажете вы, сэр, про порку?

Вы помните ведь поговорку,

Что леди надо соль на хвост

Насыпать, чтоб поймать[176]. Внахлёст

Удары не страшны вам. Соль же

Из глаз ещё способна больше

Меня влюбить в вас, Гудибрас».

Признанье услыхав, потряс

Сэр мысленно руками, ими

Пригладив бороду. С такими

Словами был он незнаком.

Сглотнув возникший в горле ком,

Сэр произнёс: «Я поколочен

Был люто, но смотрю с обочин

На это всё. Мне вражий кнут —

Пустяк. Лишь страсть моя – маршрут,

Которым я идти намерен.

Я жеребец ещё – не мерин,

Мой лавр чуть подувял, но вы

Его сорвёте с головы,

Коль я не одержу победу

Над вами и в свой рай не въеду».

Вдова сказала: «Упыри

Лишь мерзкие всё на пари

Бездумно ставят. Не хотела

Я вас подначить. Мне омела

И поцелуйчики под ней

Прямого шутовства смешней.

Я не могу тому отдаться,

Кто страстью пышет. Он паяца

Напоминает. Так что вас

Я побеждаю, Гудибрас».

Ответил сэр: «Пускай доселе

Отпор давали вы постели

Совместной, это лишь каприз.

Я вас до положенья риз

Однажды доведу. Вы страсти

Своей не верите. Нет, здрасьте

Скажите ей, что, вроде ламп

У древних римлян, даже вамп

Таким, как вы, в гробах светили[177].

Любовь игра вам, так ведь? Или

Неправ я? Воздух вряд ли в грудь

Возможно сразу и вдохнуть

И выдохнуть. Нельзя любовью

Шутить. Иль так вы в участь вдовью

Свою влюбились, что вам брак

Подобен смерти? Из вояк

Нет никого, кто встать со мною

Способен рядом, бородою

Своей клянусь. Исподтишка

В брак не тяну я вас. Замка

Лишённый ключ он без взаимной

Любви. Страсть, словно лампа, дымной

Становится. В насилье акт

Любовный превращён. Мне такт

Природный не даёт, в чём iuro[178],

Сказать всего. Не стойте хмуро!

Насилье с женской стороны

165

Во времена рыцарства дам учили элементарной хирургии, чтобы те могли оказать первую помощь.

166

Этим грешили и Вергилий, и Шекспир. Дидона, если существовали, то в другое время, чем Эней. У Шекспира герои переносятся из Франции в Англию за четверть часа.

167

Брёвна, очищенные от коры, но ещё не отёсанные.

168

Считалось, что хамелеоны живут в воздухе, где они питаются насекомыми.

169

Почти каждая партия в Англии издавала свою газету под названием «Меркурий».

170

Демокрита Абдерского (ок. 460 до н. э. – ок. 370 до н. э.) называли «смеющимся философом».

171

То есть (лат.).

172

Раба в древнем Риме освобождал либо претор ударом специальной палки, которая называлась vindicta, либо бывший хозяин, ударом alapa – открытой ладонью – по лицу или голове.

173

«Верили, что Пирр может доставить облегчение страдающим болезнью селезёнки, стоит ему только принести в жертву белого петуха и его правой лапкой несколько раз легонько надавить на живот лежащего навзничь больного… Говорят ещё, что большой палец одной его ноги обладал сверхъестественными свойствами, так что, когда после его кончины всё тело сгорело на погребальном костре, этот палец был найден целым и невредимым» (Плутарх «Жизнеописание Пирра», III, пер. С. Ошерова). Гудибрас совместил два этих чудодейственных качества в одно.

174

Титул эфиопских царей. Дальнейшее почерпнуто Батлером из «Путешествий» француза Леблана.

175

Будущий знаменитый конь Александра Македонского боялся своей тени, из-за чего его не могли приручить, но Александр заметил это и повёл его так, чтобы тень не ложилась впереди.

176

Перифраз английской пословицы, что птицу можно поймать, если насыпать ей на хвост соли.

177

Римляне часто клали лампы в гробницы. Одна такая, в гробнице Туллии – дочери Цицерона – светила полторы тысячи лет, видимо, из-за спёртого воздуха.

178

Клянусь (лат.).