Читать книгу Горн - Сергей Александров - Страница 6

Он ушел из церкви тихо, как выдыхает последний воздух умирающий. Не было никакого разрыва, никакого громкого жеста. Однажды утром, после бессонной ночи, проведенной в наблюдении за тем, как тени в углу становятся гуще обычного, Леша Зех просто перестал быть церковным сторожем.

Он сложил остатки дедовых книг в старый сундук, заколотил его гвоздями и спустил в подпол, где пахло сырой землей и мышами. Погасил лампаду перед почерневшей от времени иконой. Не погасил, а дал ей догореть. Он смотрел, как последний язычок пламени борется с темнотой, дергается, уменьшается и наконец гаснет, выпустив тонкую струйку черного, едкого дыма. Так гасла и его последняя связь с миром, где были правила, молитвы, надежда на спасение.

Он стал христианином в самом страшном, буквальном смысле этого слова, как его понимали первые отшельники в пустыне. Не последователем учения о любви и прощении. Носителем креста. Его крест был не деревянным. Он был выжжен в самой ткани его бытия. Это был крест вины за Илью, крест ненависти к тварям, крест одиночества, которое стало его единственной реальностью. Он ушел в небытие не как в смерть, а как в иное состояние. Он стал призраком для живых. Бродягой, который ночевал где придется, питался тем, что найдет в лесу или выпросит в дальних деревнях, куда еще не докатилась молва об одержимом.

Годы текли, стирая границы между сезонами. Он почти не старел, вернее, старел не так, как другие. Морщины на его лице были не от смеха или забот, а от постоянного напряжения, от привычки вглядываться в сумрак. Волосы, давно не стриженные, поседели не отдельными прядями, а вся голова стала цвета пепла. Взгляд, когда он редко поднимал глаза на кого-то, был пустым и тяжелым, как два куска свинца. Дети замирали и плакали, завидя его. Собаки рычали, поджимая хвосты.

Он не молился. Но иногда, в особенно черные ночи, когда шепот из леса становился навязчивым, как звон в ушах, он говорил с тем, что когда-то называл Богом. Не просил. Констатировал.

Вот я. Вот они. Ты видишь. Или нет. Мне все равно. Это моя война. И я буду вести ее до конца. Даже если конца не будет.

Прошло несколько лет. Сколько именно, он не считал. Время потеряло линейность, стало цикличным, как смена дня и ночи, как приливы и отливы страха.

И вот однажды, на пыльной дороге между двумя забытыми Богом деревнями, он столкнулся со своим крестовым братом. Не по крови. По клятве, данному в далеком детстве у старого дуба. Марф. Младший, веселый, с ямочками на щеках, который когда-то смеялся над его страхами, а потом, повзрослев, стал смотреть на него с жалостью, а потом со страхом.

Марф ехал на стареньком мотоцикле с коляской. Увидев фигуру на обочине, он притормозил, присмотрелся. И узнал. Ужас и что-то еще, более сложное, мелькнуло в его глазах.

Леша. Это ты.

Зех остановился. Он смотрел на Марфа, на его загорелое, обветренное, но все еще молодое лицо, на честные рабочие руки на руле. На жизнь, которая продолжалась без него.

Да. Я.

Молчание повисло между ними, густое и неловкое. Пахло бензином, пылью и далеким дымом костров.

Ты… как ты. Где ты был.

Здесь. Везде.

Марф сглотнул. Видно было, что он хочет сказать что-то важное, что долго носил в себе. Он слез с мотоцикла, подошел ближе, но не слишком, соблюдая невидимую дистанцию.

Слушай, Леха. Я должен тебе сказать. Пока мы тут. Больше не увидимся наверное.

Говори.

Марф потупился, потом резко поднял голову, и в его глазах вспыхнула несправедливая, юношеская злость.

Все эти годы. Одиннадцать лет, блин. После того как дед твой умер, а ты… ты стал таким. Я пытался. Приходил, продукты приносил, дрова колол тебе у церкви той. Думал, очнешься. Вернешься. А ты… ты все глубже и глубже в эту свою хрень уходил. В этот лес, в эти свои бредни про чертей. Я же видел, как ты качаешься, как ножом машешь в пустоту. Как с глиной какой-то возишься. Ты с ума сошел. И я, дурак, одиннадцать лет жизни потратил, пытаясь сумасшедшего на путь истинный наставить. Жене времечни не уделял, детям. А ты. Ты даже спасибо ни разу не сказал. Ты даже не заметил, наверное.

Зех слушал. Слова падали на него, как камни, но не причиняли боли. Они были о чем-то другом. О каком-то другом Леше, которого уже не было. О жизни, которая могла бы быть, но не случилась.

Ты думал, это обязательно. Что ты мне должен помогать. По братской клятве.

А разве нет. – в голосе Марфа прозвучала надрывная нота. – Мы же братья были. Крестные. Я же не мог тебя бросить.

А я тебя не просил.

Тишина после этих слов была оглушительной. Марф смотрел на него, и злость в его глазах медленно гасилась, сменяясь леденящим, окончательным пониманием.

Что.

Я не просил тебя о помощи, Марф. Ты взял этот крест на себя. Сам. Я ни у кого ничего не просил. Ни тогда, ни сейчас.

Так значит… все эти годы. Все, что я делал. Дрова, еда, разговоры эти… все зря. Напрасно.

Зех медленно кивнул.

Напрасно.

Он не сказал это со злостью или упреком. Констатация факта. Сухой, безжалостной правды. Помощь, которую он не просил и не мог принять, была для Марфа тяжелой ношей, а для него, Зеха, пустым местом. Неблагодарность здесь была не в том, что он не сказал спасибо. Она была в самой природе вещей. Их миры разошлись безвозвратно. Марф пытался навести мосты через пропасть, в которой уже не было дна, только черная пустота.

Марф отступил на шаг. Лицо его побледнело. В глазах появилось что-то сломанное. Вера в то, что он делает добро, что его жертва имеет смысл, рассыпалась в прах.

Я… я не понимаю. Как так можно. Мы же… братья.