Читать книгу Атта. Хроники Древней Звезды. книга третья: Южные земли - Сергей Казанцев - Страница 5

Глава 5. Следы у Чёрного Омута

Богдан проснулся от того, что солнце уже вовсю играло на каменном полу, рисуя золотые прямоугольники на ковре. Он лежал на спине, утопая в перине такой мягкости, что тело казалось невесомым. Одеяло из толстой шерсти согревало, но не давило. Под головой — пуховая подушка, принявшая форму его затылка. Он с наслаждением потянулся, и каждое движение отзывалось в мышцах приятной, ленивой негой. Не было ни скрипа колёс под боком, ни запаха пыли, ни камней, впивающихся в рёбра сквозь тонкий плащ. Только тишина, тепло и покой.

«Вот оно, — подумал он, прикрыв глаза. — Простая человеческая радость. Кровать. Кров над головой. Четыре стены, которые не пахнут страхом и сыростью. И никуда не нужно бежать. Хотя бы сегодня».

Он лежал, слушая, как за окном щебечут птицы, как где-то вдалеке доносится мелодичный стук молотка из кузницы, как ветер шелестит листьями виноградных лоз под его окном. Ветер даже сквозь закрытые окна доносил аромат цветущих где-то в саду яблонь. Он вздохнул полной грудью и позволил себе просто «быть». Не мишенью, не скитальцем, не лидером маленькой группы — просто человеком, который выспался в хорошей кровати.

В этот момент дверь скрипнула.

Богдан приоткрыл один глаз. В проёме, залитом утренним светом, стояла Огнеза. Девочка уже была одета в чистое платье простого покроя, её медные волосы заплетены в аккуратную косу. Она держала в руках деревянный поднос, на котором стояла глиняная миска, дымящаяся ароматным паром. Лицо её было серьёзным, но в уголках изумрудных глаз танцевали весёлые искорки.

Она вошла на цыпочках, стараясь не шуметь, поставила поднос на стол и замерла, глядя на Богдана. Потом её губы растянулись в широкой, беззвучной улыбке. Она сделала два осторожных шага, затем резко разбежалась и запрыгнула на кровать, подпрыгнув на упругой перине, как на батуте.

— Доброе утро, Хранитель! — прошептала она, садясь рядом с ним на край кровати и свесив босые ноги. — Ты проспал! Солнце уже высоко!

Кровать под её весом мягко подпрыгнула. Богдан открыл оба глаза и с ленивой улыбкой посмотрел на неё.

— Огнеза, доброе утро. А что это за аромат такой божественный?

— Это овсяная каша с мёдом и корицей! — с гордостью объявила девочка. — Её прислала кухарка лорда Келвана. Она сказала, что для гостя, который так долго был в дороге, нужно что-то особенное. Я сама донесла, ни капли не пролила! — Она посмотрела на поднос с таким видом, будто принесла не кашу, а сокровище из древней гробницы.

— Героический поступок, — с полной серьёзностью согласился Богдан, присаживаясь на кровати и опираясь спиной о прохладную каменную стену. Одеяло сползло, открыв простую полотняную рубаху, выданную ему накануне. — А где Лиас? Есть новости о Гринсе?

— Лиас в библиотеке! — Огнеза заговорила быстро, её слова лились, как ручеёк. — Он нашёл тут какие-то старые свитки про местные травы и не вылезает оттуда уже два часа. А Гринсе лучше! Брат Иларий прислал гонца на рассвете. Он пишет, что у неё нет воспаления, что она уже пытается вставать, но он её, конечно, не пускает. — Девочка засмеялась тихим, звонким смехом. — Он пишет, что она ругается, как погонщик марано́й, и грозится сжечь обитель, если ей не дадут её алебарду.

Богдан усмехнулся. Похоже на Гринсу. Выживет. Он почувствовал, как камень тревоги, лежавший где-то глубоко внутри, наконец-то растаял.

— А ты, Оги, что делала? — спросил он, глядя на её оживлённое лицо.

Огнеза задумалась, покрутив кончик косы.

— Я гуляла. Смотрела, как строят новый частокол. Мужики такие сильные, брёвна таскают, как пёрышки! А ещё… — она понизила голос до доверительного шёпота, — я видела лошадей с рожками! Настоящих! Лиас говорит, этих животных называют «кирин». Они такие красивые, сильные, и глаза у них умные. Мне один конюх обещал дать погладить жеребёнка. И покормить яблоками.

Она замолчала, и её лицо вдруг стало серьёзным, детская живость сменилась вдумчивым выражением.

— Хранитель… — начала она осторожно. — А мы теперь… надолго здесь останемся?

Богдан вздохнул, откинув прядь чёрных волос со лба.

— Не знаю, Оги. Нам дали кров и время, чтобы прийти в себя. Но наше задание… я ведь даже понятия не имею, с чего начать. И потом, нас ещё ищут. Маргамах не отступится просто так.

Огнеза кивнула, как будто ожидала такого ответа. Она обхватила колени руками и прижала подбородок к ним.

— Мне здесь нравится. Здесь пахнет хлебом и яблоками. И люди добрые. Но… — она подняла на него свои огромные зелёные глаза, — Маргамах. Зачем он нас преследует? Ему нужна я?

Она произнесла эти слова без страха, скорее из любопытства, и секунды не сомневаясь, что Хранитель защитит её в этот раз.

— Да нет. Не похоже. Разбойники искали мужчину с седым пробором на голове. — Богдан провел рукой по волосам, как раз по седому пробору. — А не девочку с рыжими волосами.

— Хранитель, но мы же вместе. Я тебя не оставлю! А ты Баг?...

— Куда без тебя.. Только, Оги? Тебя это не пугает? — спросил Богдан, внимательно наблюдая за её реакцией.

Огнеза задумалась, нахмурив бровки.

— Пугает. Но не так, как раньше. Раньше я боялась темноты под кроватью. Боялась, что меня отругают, если я разобью чашку или буду плохо учиться. А сейчас… — она сделала паузу, подбирая слова, — сейчас я понимаю, что страх бывает разный. Есть страх, который парализует, как у тех людей в лазарете. А есть… предчувствие. Как когда идёшь по тонкому льду и знаешь, что нужно быть осторожным. И это даже… интересно.

Богдан смотрел на неё, и в его груди шевельнулось что-то тёплое и горькое одновременно. Эта девочка, никогда не дрожала от каждого скрипа колеса. Даже когда они только встретились, она была смелой и находчивой. Взять хотя бы случай, когда эта маленькая хрупкая на вид, скрывала его, покалеченного, переломанного от воинов Скалига. Смелости, упорства, находчивости ей было и тогда не занимать. Но теперь опасности и погони состарили её разум на годы.

— Ты очень мудрая для своих лет, Оги, — тихо сказал он.

Огнеза покраснела, смущённо уткнувшись носом в колени.

— Это не я мудрая. Это… жизнь такая. Так учил аббат Элиан. Она как река — либо плывёшь, либо тонешь. А я хочу плыть. И смотреть по берегам.

Она подняла голову, и в её глазах снова вспыхнул знакомый огонёк.

— Благодарь, а правда, что ты родом из другого мира? Как считает Лиас? Совсем другого?

Вопрос застал его врасплох. Он откинулся на подушки, глядя в деревянные балки потолка.

— Правда.

— И там… нет марано́й? И нет замков?

— Нет. Там есть… машины. Железные повозки, которые ездят без лошадей. И летательные аппараты. Дома такие высокие, что верхушки в облаках теряются. И знания… знания хранятся не в свитках, а в маленьких светящихся коробочках, к которым все имеют доступ.

— Значит, тебе не прислала Атта, — изумрудные глаза девочки стали печальными. — Тебе, наверное, грустно? Ты хочешь вернуться домой?

«Грустно? Да. Каждый день». Но он не сказал этого вслух. Перед глазами всплыло лицо профессора Градова. Его туманные объяснения насчёт воли высших сил. «Я ведь даже не знаю, кто это такая древняя богиня Атта». Вспомнился и другой кошмар. Когда к нему сидящему за столиком подходит убийца и всаживает две пули в грудь и голову.

Всё, что Богдан знал: он здесь по чьей-то высшей воле. Он обязан оберегать эту рыжую девочку с изумрудными глазами, к которой ощущает безграничную привязанность.

— Оги! Меня действительно прислала Атта. И я никогда не вернусь домой. Так что тебе придётся терпеть меня ещё долго.

— Хранитель!!! — Огнеза рванулась к нему и крепко обняла, так что вся кровать заходила ходуном. Прижалась мокрым от слёз лицом к груди.

— Вот видишь? Здесь есть своя… прелесть. Свои приключения. Свои люди. — Он посмотрел на неё и улыбнулся. — И свои рыжие зеленоглазые попутчицы, которые будят прыжками на кровать.

Огнеза засмеялась, и этот смех был таким же чистым и звонким, как струя воды из горного родника. Она спрыгнула с кровати и подбежала к столу.

— Каша остынет! Ешь, Хранитель, ешь! Потом мы пойдём смотреть на рогатых лошадей? Лиас сказал, что их называют «кирин». Это правда?

— Договорились, — кивнул Богдан, с наслаждением вдыхая аромат мёда и корицы. Он взял ложку и зачерпнул густую, тёплую кашу. Вкус был невероятным. Простым и совершенным.

В дверь постучали, и на пороге возник юный оруженосец. Парнишке было лет пятнадцать — высокий, ещё не набравший мужской ширины в плечах, но уже с прямой, подтянутой выправкой. Его пепельно-русые волосы были коротко острижены, открывая серьёзное, юношески-острое лицо со светлыми, внимательными глазами. На нём была ливрея дома Келвана — аккуратный дублет цвета охры с вышитой на груди каменной башней. Рукав был аккуратно заштопан у локтя, а на костяшках правой руки красовался свежий синяк — верная примета утренних тренировок во дворе.

Он легко склонил голову в почтительном жесте, привычном для младшего перед старшим по званию.

— Благодарь, — сказал он чётко, но без подобострастия. — Меня зовут Яром. Лорд Келван просил передать: к вам прибыл гонец из обители Без-Образного. Привёз письмо и свёрток. Лорд полагает, что вам стоит увидеть это как только вы проснётесь.

Оруженосец протянул ему небольшой свёрток из грубого холста и сверху — аккуратно сложенный лист бумаги, запечатанный простой каплей воска.

Богдан развернул письмо. Писал, судя по твёрдым, угловатым буквам, сам брат Иларий.

«Достамир Бох-Дан. Раненой стало лучше. Жива, здорова, бодра и невыносима. Требует оружие и ваше немедленное присутствие. Во избежание разрушения обители высылаю её личные вещи. Приезжайте, когда сможете. Мир вам. Настоятель обители Брат Иларий».

Богдан усмехнулся. Типично. Он развязал холщовый свёрток. Внутри лежала знакомая, потрёпанная алебарда Гринсы с укороченной рукоятью, тщательно очищенная от крови и грязи. И ещё — маленький, грубо вырезанный из дерева амулет в виде стилизованной кошки с поднятым хвостом. На обороте было выцарапано одно слово: «Скорее».

Огнеза заглянула через его плечо.

— Это от Гринсы? Она поправляется!

— Поправляется, — подтвердил Богдан, сжимая в ладони тёплый деревянный амулет. Похоже, амазонке не лежится спокойно в обители. Да и представить себе Гринсу на больничной койке — всё равно, что лису спящую в курятнике. Не удержится, если цепями не приковать. Он посмотрел в окно, на безоблачное утреннее небо, на зелёные поля и тёмную полосу леса на горизонте.

— Что ж, Оги, — сказал он, доедая последнюю ложку каши. — Похоже, после кирин нам всё-таки нужно будет навестить одну хвостатую амазонку. И выслушать всё, что она думает о монастырской диете.

Воздух в конюшенном дворе Башни был наполнен терпким ароматом свежего сена, кожи сбруи и здорового животного пота. Солнце грело спины, а из-за стен деревянного загона доносилось спокойное пофыркивание и стук копыт.

Огнеза прильнула к толстым жердям, её глаза округлились от восторга. За оградой паслись кирины. Мощные, со спокойным взглядом тёмных глаз, они действительно носили на лбах пару небольших, острых, как шипы, рожек. Шерсть переливалась на солнце всеми оттенками — от гнедого и вороного до серебристо-пепельного. Они двигались с достоинством, и в их присутствии чувствовалась не дикая сила, а глубокая, умная мощь.

Рядом с девочкой, опершись на вилы, стоял старый конюх с лицом, похожим на высохшую грушу. Он с одобрением смотрел, как Огнеза завороженно наблюдает за животными.

— Красавцы, да? — хрипло прошептал он, будто делился великой тайной. — Совсем не то, что те северные чешуйчатые черти.

— Марано́и? — обернулся Богдан, прислонившись к столбу.

— Они самые, благодарь, — конюх с неподдельным отвращением сплюнул в солому. — Зверь строптивый, своенравный. Вольная душа. Табуны их по островам кочуют, моря переплывают как лужи. И те, что к людям попадают — сердцем всё равно там, на просторе, под ветром. Заладишься с таким — а он возьмёт да на волю рванёт при первом удобном случае. Не друг он человеку, а так, временный попутчик. А эти… — он с нежностью ткнул вилами в сторону молодого игреневого жеребёнка, который робко выглядывал из-за крупа матери, — эти — для сердца. Кирин раз признает хозяина — и всё, привязанность навек. Как к семье. Преданней существа в наших землях не найдёшь.

В этот момент жеребёнок, словно почувствовав, что о нём говорят, сделал несколько неуверенных шагов к изгороди. Огнеза затаила дыхание. Конюх кивнул ей, доставая из кармана поскрипывающего фартука половинку морщинистого яблока.

— На-ка, попробуй. Только ладонь держи ровно.

Девочка, стараясь не дышать, протянула руку. Жеребёнок фыркнул, его тёплое дыхание обдало её пальцы, а затем мягкие, бархатистые губы аккуратно забрали угощение. Огнеза рассмеялась от щекотного прикосновения.

— Нос как у барсука! Настоящий бархат!

— И лбом боднуть любит, озорник, — усмехнулся конюх, но в его голосе звучала явная гордость. — Но от яблок добреет, да. Сладкоежки они у нас.

Жеребёнок, разжевав яблоко, действительно боднул Огнезу в ладонь лбом, требуя продолжения. Она засмеялась снова, и этот смех был таким же лёгким и солнечным, как утро вокруг.

Идиллию нарушили чёткие шаги. К загону подходили двое: лорд Келван и тот самый юный оруженосец с пепельно-русыми волосами. Рядом с лордом Келваном он казался ещё более худощавым и подтянутым, стараясь идти в ногу с его широким, уверенным шагом.

— Нашла себе нового друга, Огнеза? — улыбнулся Келван, останавливаясь рядом с Богданом. Его взгляд на мгновение задержался на сыне, и в нём мелькнула тёплая, отцовская твердость. — Они чувствуют доброе сердце.

— Кажется, взаимная симпатия, — кивнул Богдан, наблюдая, как жеребёнок тычется мордой в пустую ладонь девочки. — Прекрасные животные. В них чувствуется... достоинство.

— Не только достоинство, но и верность, — сказал лорд. Он слегка подтолкнул юношу вперёд. — Бох-Дан, мне нужно к тебе обратиться с просьбой. Это Яром. Я прошу взять его к тебе на службу. В оруженосцы. Хотя бы пока вы гостите в наших землях.

Богдан, слегка удивлённый прямотой, внимательно посмотрел на юношу. Тот стоял, подбородок приподнят, но в сжатых пальцах угадывалось напряжение. Он ждал.

— У меня уже есть помощник, — осторожно заметил Богдан. — Лиас, хоть и писарь, но справляется с обязанностями. И я не уверен, что мне нужен ещё один юноша на попечении. С нами небезопасно.

— Лиас — учёный муж и лекарь, — мягко, но настойчиво парировал Келван. — Его место у раны и у свитка. Но твои ноги сейчас должны ступать по земле, а не по страницам фолиантов. Яром вырос на этой земле. Он знает каждый ручей от гор до океана, каждую охотничью тропу и каждую деревушку в долине. С ним ты не заблудишься и найдёшь нужную тропу в два раза быстрее. Это практический вопрос.

Яром чуть выпрямился. Его светло-голубые глаза встретились с взглядом Богдана — в них читалась не хвастовство, а уверенное знание дела, готовность доказать свою пользу.

— Ты и правда так хорошо знаешь окрестности? — прямо спросил Богдан у юноши.

— Да, благодарь, — твёрдо ответил Яром. — Я учился охотиться с восьми лет. Все окрестные земли я знаю как свою комнату. Могу найти брод на каждой реке. Дорогу в каждом лесу.

— Достамир, — сказал лорд Келван, почти с сожалением. — Я бы сам хотел отправиться с вами. Но в горах неспокойно. Я не могу оставить свои земли. А без проводника вам будет трудно.

Богдан задумался. Предложение было разумным. Чужак в незнакомой земле, даже со свитком губернатора, оставался слепым. Проводник, да ещё знающий местность как свои пять пальцев, был не роскошью, а необходимостью.

— Допустим, — сказал он, наконец. — А его родители не будут против?

Келван улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин, но в самой улыбке появилась стальная прожилка.

— Не будут! — сказал он ровно. — Я — его отец. Яром — мой третий сын. И я отвечаю за свои слова и за его готовность.

Тихий, сдавленный вздох раздался рядом. Огнеза оторвалась от жеребёнка и смотрела на юношу широко раскрытыми глазами.

— Сын лорда? — прошептала она, не веря своим ушам. — Вы... вы отдаёте своего сына в оруженосцы? А ему... а ему не страшно?

Яром повернул к ней голову. На его серьёзном лице появилась смущённая, но твёрдая улыбка.

— Страх есть у всех, — сказал он тихо, но очень чётко, глядя теперь и на Огнезу, и на Богдана. — Но долг и честь — они громче страха. Для меня большая честь служить Скитальцу и помочь очистить наши земли от скверны. Я буду полезен, даю слово.

Со стороны главных ворот рванул во двор отрывистый, сбивчивый топот, переходящий в грохот. Все обернулись как один.

На внутренний двор, вздымая клубы золотистой пыли, ворвался всадник на взмыленном кирине. Животное было покрыто белой пеной, его могучие бока ходили ходуном, а из ноздрей вырывались клубы пара. Всадник в грязной, порванной одежде лесника едва держался в седле, а его лицо, исцарапанное ветками и почерневшее от усталости, было искажено чистым, немым ужасом.

Он рухнул с коня прямо перед Келваном, едва не придавив собой лорда, и выдохнул хрипло:

— Лорд... на севере... мельница у Чёрного омута...

Из потрёпанной сумки он выдрал смятый, засаленный клочок пергамента, зажатый в трясущихся пальцах. Келван выхватил письмо, развернул его. Его глаза быстро пробежали по строчкам — и всё лицо лорда, секунду назад светившееся спокойной силой и решимостью, окаменело. Цвет сбежал со щёк, кожа стала серой, как пепел после холодного костра.

Он медленно поднял голову. Его взгляд, лишённый теперь и отцовской теплоты, и рассудительности правителя, был пуст и страшен, как прорубь в зимней реке. Он смотрел на Богдана, но будто видел сквозь него что-то другое.

— Нападение, — прозвучало тихо, но каждое слово врезалось в внезапно наступившую тишину, как топор в колоду. — В трёх часах езды отсюда, на отшибе. Всю семью мельника... вырезали. Тенепряд!

Дневной свет лился через разрыв в кронах вековых дубов, когда возок, подпрыгивая на корнях, двигался по тропе. Лес вокруг стоял стеной — тёмный, сырой, дышащий запахом прелой листвы и влажного мха.

Богдан твёрдо держал вожжи, чувствуя, как мощные кирины в упряжке послушно отзываются на каждое движение его рук. Возок, запряжённый четвёркой свежих кирин, летел по накатанной колее с неожиданной резвостью.

Впереди, в пятне солнечного света, гарцевал Яром на своём сером скакуне. Казалось, он и конь были одним существом. Юноша легко обернулся в седле, указывая рукой на развилку.

— Держитесь левой ветви, благодарь! Правая ведёт к трясине — выглядит солидно, но это ловушка.

Лиас, сидевший в кузове рядом с ящиком своих инструментов, проворчал себе под нос, оттирая запотевшие стёкла очков о полу своего плаща:

— Ловушка… Конечно. Как же иначе. Наш живой атлас, должно быть, каждую кочку наизусть выучил, пока мы, простые смертные, по звёздам ориентировались.

— А ты разве по звёздам умеешь? — тихо спросила Огнеза, устроившаяся на мягком тюфяке и наблюдавшая за дорогой.

— Теоретически! — с достоинством парировал писарь. — Я читал трактат «Небесные проводники» мастера Альбуцио. Там чётко описано, как по положению Серебряной Арфы определить север в летнюю ночь. А вот как это сделать в этот кромешный ад из веток и папоротников в полдень, увы, не указано.

Он с неодобрением посмотрел на спину Ярома, который, пропустив возок на нужную тропу, вновь легко вынесся вперёд, чтобы проверить путь.

— И зачем он нам, этот вышивальщик гербов? Чтобы напоминать, что мы здесь чужие? Чтобы свои познания в местной флоре демонстрировать? «А вот это ядовитый папоротник-удушник, а вот эта ягода вызывает неконтролируемый смех на три дня». Спасибо, очень нужно.

В этот момент возок налетел на скрытый под листьями бурелом. Древесина громко хрустнула, кузов качнуло, и Лиас, не успевший ухватиться, съехал со своего ящика прямо на связку сушёной рыбы.

— Вот и ещё одно преимущество верховой езды! — с яростью прошипел он, выбираясь из колючих тушек. — Когда едешь на собственном горбу, хоть знаешь, куда садишься!

Его обиженный тон был настолько искренним, что Огнеза не смогла сдержать смешок. Даже Богдан усмехнулся, не отрывая глаз от дороги.

— Не нравится сидеть в кузове — попробуй седло, — предложил он. — Запасной кирин как раз свободен.

Лиас посмотрел на спокойно шествовавшего рядом с возком рыжего мерина по кличке Буян. Рогатый мерин действительно выглядел смирным и даже немного сонным.

— Что ж… — Лиас выпрямился, в его глазах загорелся вызов. — А почему бы и нет? Наука верховой езды — это же тоже наука. Принципы равновесия, биомеханика…

С помощью Огнезы, подававшей ему с возка советы, и после нескольких комичных попыток, ему удалось вскарабкаться в седло. Он сидел на Буяне не как всадник, а как памятник самому себе — прямой, негнущийся, с лицом, выражавшим предельную концентрацию.

— Ну, пошёл! — скомандовал он, дёрнув поводья.

Буян, почувствовав неуверенную руку, фыркнул и лениво тронулся шагом. Лиас немедленно начал жёстко подпрыгивать в такт шагам, его тело вступало в жестокий диссонанс с плавным движением коня. Очки сползли на кончик носа.

— Расслабь спину, достамир лекарь! — крикнул Яром, обернувшись и с трудом скрывая улыбку. — Не борись с ним, двигайся вместе!

— Я… я пытаюсь ехать, а не танцевать с ним! — сквозь зубы выдавил Лиас, на очередном подскоке едва не потеряв равновесие. — Он какой-то… угловатый! И седло скользкое!

Через десять минут мучительной езды, на очередном повороте, Лиас с облегчением сполз на землю. Он шёл, немного раскачиваясь, как моряк после долгой качки, забрался обратно в возок и рухнул на своё место.

— Всё, — хрипло заявил он, плюхнувшись обратно в кузов. — Цивилизованный человек передвигается либо на своих двоих, либо на чём-то с колёсами и сиденьем со спинкой. Всё остальное — варварство и насилие над позвоночником. Я буду делать вклад в науку, сидя здесь и записывая свои наблюдения. Например, наблюдение первое: лошадь — природный механизм для отделения души от тела.

Богдан про себя улыбнулся. Лорд Келван предлагал ему ехать верхом, но Богдан категорически отказался. Верховой способ передвижения был ему абсолютно чужд. Да и лёгкий возок, запряжённый четвёркой, не сильно уступал в скорости всаднику.

Яром, тем временем, продолжал вести группу. Он то исчезал впереди, чтобы разведать поворот, то возвращался, указывая Богдану на скрытые камни или свежие, вызывающие подозрения заломы веток. Он действительно знал этот лес до последней тропинки. Однажды он резко поднял руку, и возок замер. Яром спешился, подошёл к обочине и тростью раздвинул заросли папоротника, обнажив глубокий, скрытый овраг, уходивший в темноту прямо под колею.

— Здесь месяц назад земля просела, — тихо пояснил он. — Сверху всё поросло, не видно. Можно было провалиться.

Лиас, наблюдавший за этим из возка, нахмурился, но на этот раз промолчал.

Сквозь листву начал пробиваться низкий, непрерывный гул — сначала как отдалённый шум, потом всё явственнее. Это был рокот падающей воды. Они приближались к реке, к Чёрному омуту.

Лес начал редеть, уступая место сырым, поросшим осокой берегам. Солнечный свет, пробиваясь сквозь редкие здесь кроны, ложился на землю бледными, дрожащими пятнами. Пение птиц стихло, сменившись назойливым жужжанием мошкары и этим всё нарастающим, гулким рокотом воды.

Яром вернулся к возку, его лицо было напряжённым, глаза внимательно сканировали окружающую чащу. Он больше не улыбался.

— Мельница уже близко, — сказал он, и его голос звучал приглушённо, заглушаемый шумом воды. — Остался последний поворот.

Последний поворот лесной дороги вывел их на поляну. Воздух дрожал, наполняясь низким, беспрерывным гулом. Из чёрной обугленной базальтовой скалы срывался вниз яростный, пенящийся поток. Он падал с высоты, и удар воды о каменную чашу рождал сокрушающий рёв. Брызги холодной водяной пыли долетали до самых деревьев, покрывая всё вокруг мельчайшей, сверкающей на солнце росой. Эта неудержимая сила природы и заставила когда-то поставить здесь мельницу. Здесь не нужно было запрягать волов или лошадей — вечный двигатель, созданный самой землёй, день и ночь крутил гигантское, почерневшее от вековой влаги деревянное колесо, которое вращалось с тяжёлой размеренностью, и его скрип, похожий на стон исполинского существа, вплетался в грохот водопада.

Мельничный амбар, сложенный из толстых, тёмных брёвен, казался игрушкой, которую прилепили к подножию скалы-исполина. К его стенам липли влажные тени, а с крутой, моховой крыши непрерывно стекали ручейки. В двадцати шагах, на более сухом и ровном месте, ютилась жилая изба с крошечными, похожими на бойницы оконцами и низкой, но крепкой дверью. Из кривой глиняной трубы поднималась тонкая, серая струйка дыма — единственный признак жизни в этом оглушённом месте. От избы к амбару вела истоптанная тропа, а дальше, петляя между валунами, уходила в лес более широкая, укатанная колёсами дорога — путь, по которому крестьянские телеги привозили зерно и увозили муку.

— Живые! О, слава Без-Образному! Живые!

Из двери избы выкатился тщедушный, согбенный старичок. Его седые, жидкие волосы торчали в разные стороны, а лицо и поношенная рубаха были густо покрыты слоем белой мучной пыли, отчего он сам казался призраком. Это был мельник, по донесению убитый чудовищем. Он бежал, спотыкаясь о собственные ноги, его глаза, выцветшие от возраста, теперь были дико раскрыты и полны слёз. Он упал перед Богданом, ухватившись за полу его плаща, и прижался к ней лбом.

— Вы… вы от лорда? От Келвана? — он захлёбывался, слова вылетали рваными, горячими клочьями. — Думал… думал, с ума сойду там, в темноте! Думал, так и умру в своей яме, и кости мои мыши обглодают!

Богдан наклонился, сильной рукой поднял старика на ноги, заставил его выпрямиться.

— Дыши. Ты жив. В донесении было сказано — мельник убит.

— Убит! Ох, убит был бы я, как те бедолаги! — Мельник затрясся мелкой дрожью, похожей на озноб. Его пальцы, цепкие и жилистые, не отпускали ткань. — Я в подполе! Знаешь, под избой у меня яма глубокая, там всегда холод. Я там и сидел, когда… когда оно началось. Крик это. Вопль. Короткий, да такой, что кровь в жилах стынет. А потом… — он обернулся, с ужасом глянув на тёмный лес за спиной, — потом рык. Будто из-под земли сама преисподняя гаркнула. Я — свечу, что на полке горела, да в люк! Лестницу за собой выдернул, крышку на место! И сидел… Сидел, пока солнце в щель не ударило. Каждый шорох мне казался — оно тут, рядом, скребётся когтями в дерево…

Пока мельник изливал свой страх, Богдан осматривал местность. Его взгляд, холодный и методичный, переместился от вращающегося колеса к мокрым брёвнам амбара, а затем опустился на землю. На влажном, утоптанном грунте перед дверью лежали два тела.

Это были двое мужчин в кольчугах, надетых на стёганые поддоспешники. Наёмные мечники, которых лорд Келван прислал для охраны. Их простые шлемы с полусферическим навершием лежали неподалёку, будто были сброшены одним резким ударом. Но самое странное — их мечи. Короткие, крепкие клинки оставались в ножнах, прочно пристёгнутыми к широким кожаным портупеям. Пряжки даже не были застёгнуты — ремни висели распахнутыми.

Лиас замер, закрыл глаза на мгновение, сделал глубокий вдох. Потом поправил очки, которые уже начали сползать, взял свою потрёпанную кожаную сумку и двинулся вперёд. Его лицо, обычно подвижное и выразительное, стало маской профессиональной отстранённости.

— Прекрасное начало дня. Не в восторге я от такого осмотра, — пробормотал он, опускаясь на корточки возле первого тела. — На галере лорда Хагена как-то нам пришлось оперировать прямо на окровавленных досках под крики раненых… Привыкнуть нельзя, но научиться работать — можно.

Он осторожно отогнул кольчужное полотно на шее первого воина. Рана заставила его на мгновение замереть. Сбоку, чуть ниже линии челюсти и мочки уха, зияли рваные раны. Кожа и мышцы разорваны, вывернуты наружу, обнажая жутковатый сине-белый отблеск повреждённых позвонков. Запёкшаяся кровь заплела эти входы чёрными, бугристыми корками.

— Горло перегрызено полностью, — тихо констатировал Лиас. Его пальцы, не касаясь размозжённых тканей, замерли в воздухе над шеей одного из тел. — Хрящи, мускулатура, артерии… Огромная сила. И эти отметины… Укус, расположен полукругом. Четыре клыка,. Смерть, должно быть, была… мгновенной. Мозг отключился от шока и кровопотери быстрее, чем он успел понять, что случилось.

Второй воин лежал на спине, раскинув руки, прямо на пороге двери амбара. На его бородатом лице застыло не выражение ужаса, а чистое, почти детское изумление. Его глаза были широко открыты и смотрели в бескрайнее небо над водопадом. Те же рваные раны на шее. Его правая рука была отброшена в сторону, пальцы застыли в полусогнутом положении, в сантиметрах от рукояти меча. Казалось, он только начал движение, чтобы схватить оружие, и оно оборвалось на самой первой микросекунде.

Богдан в это время уже совершал свой обход. Он не смотрел на тела — он читал землю. Его глаза, сузившиеся до щёлочек, обыскивали каждый сантиметр влажного грунта, каждую примятую травинку, каждый крошечный камешек, сдвинутый с места.

— Восстановим картину, — заговорил он громко, ровным, лекторским тоном, не глядя на остальных. — Ночь. Эти двое находятся здесь, на посту. Один, — Богдан указал подбородком на тело у кустов, — испытывает естественную нужду. Отходит сюда, в сторону от света, к этим кустам. Остановился. Он расслаблен. Ничего не предвещает беды.

Богдан медленно прошёл по невидимой линии от тела к густым, тёмным зарослям у кромки леса. Трава здесь была примята. Неглубокие ямы, вырванные клочья травы с корнями, тёмные, запёкшиеся пятна на почве.

— Зверь ждал здесь. В засаде. Наверное подкрался в темноте. И когда цель оказалась в зоне досягаемости… — Богдан сделал резкий, короткий выпад вперёд, имитируя прыжок. — Прыжок. Атака. Вцепился в шею.

Богдан развернулся и прошёл обратно, к двери амбара, к телу второго стража. Его сапог толкнул разбитый, железный фонарь, валявшийся на боку. Стекла были вдребезги, внутри ещё пахло горьким, горелым маслом.

— Второй воин находился здесь. У двери. Возможно, дремал. — Богдан принюхался. Так и есть. В нос ударил сильный запах сивухи и кислого вина. «Расслабились ребята без начальства». — Услышал звук. Не крик — его не было. Хруст. Шум падающего тела. Шорох. Он берёт фонарь, — Богдан показал рукой, как человек поднимает светильник, — выходит, чтобы посмотреть. Видит… или не успевает увидеть? Его атакуют прямо здесь. На пороге. Он не делает ни шага назад, ни шага в сторону. Он замирает. И его убивают точно таким же образом.

Лиас, закончив осмотр второго тела, поднялся. Он вытер руки о пучок сухой травы, лицо его было задумчивым.

— Непонятная картина, — пробормотал Богдан, изучая местность. Он медленно прошёл от одного тела к другому, отмеряя шаги. — Тридцать пять шагов между телами. Света хватило бы, чтобы заметить бегущего зверя. А ведь не заметил?

Он остановился посредине, внимательно изучая примятую траву и тёмные пятна на земле.

— Не заметил, — тихо, но чётко произнёс Богдан, и в его голосе прозвучала холодная уверенность. — Может толком не проснулся?

Богдан медленно опустился на одно колено рядом с отпечатками следов среди травы. Его пальцы осторожно обвели контур одного из следов, даже не касаясь земли.

— Смотрите, — сказал он, и остальные, затаив дыхание, придвинулись ближе. — Форма… вытянутый овал, четыре пальца с отчётливыми вмятинами от когтей. — Он приложил свою ладонь для сравнения. — Это волчий след. Крупного волка. Очень крупного.

— Но таких здесь не водится, — тут же, сдавленно, отозвался Яром. Его голос, всегда такой уверенный, теперь дрогнул. Он присел рядом, его собственные пальцы замерли в сантиметре от земли, не решаясь коснуться. — Я знаю каждый звериный след в этих лесах. Волчий — вот. — Он быстро нарисовал палкой на земле знакомый, куда более скромный контур. — Этот же… — Он обвёл взглядом реальный, гигантский след, и его лицо стало пепельно-серым. — Он втрое больше. Этого не может быть. Таких волков… нет.

— Тенепряд, — тихо прошептал мельник, который всё это время жался позади них, дрожащим комочком. — Говорил же… Говорил! Оно из леса вышло! Не просто зверь…

Огнеза, которая всё это время молча наблюдала, прижав к груди маленький деревянный амулет Гринсы, тихо спросила:

— Значит… Тенепряд — это волк?

— Не знаю, Оги, — покачал головой Богдан, и его взгляд устремился в тёмную чащу за поляной, туда, куда вели следы. — Ещё ничего не знаю.

Следы, огромные и неоспоримые, лежали на влажной земле, словно печать, поставленная природой, выбившейся из всех известных рамок.

— Благодарь, — произнёс Лиас. — Укусы, следы клыков, характер разрывов… Это плотоядное. Но… — Он поднял взгляд на Богдана, и в нём читалось недоумение, смешанное с холодным, научным интересом. — Лазарет. Те люди. У них нет ни единой царапины. Ни следов зубов, ни когтей. Там не хищники орудовали. Там что-то другое. Как совместить одно с другим?

Богдан не ответил сразу. Он стоял, скрестив руки на груди, его взгляд был прикован к тёмному провалу леса, куда вели чудовищные следы. В голове, холодной и ясной, несмотря на усталость, раскладывались факты. Две картины. Одна — здесь, кровавая, звериная, примитивная в своей жестокости. Другая — в каменных стенах обители, тихая, бескровная, непостижимо ужасная в своей противоестественности. Одно существо с двумя лицами? Или два разных врага, выбравших одну и ту же землю для охоты?

— Может, это и есть его истинная сила, — тихо сказала Огнеза. Все повернулись к ней. Девочка не отрывала взгляда от деревянного амулета Гринсы, который крепко сжимала в руке. — Может, Тенепряд умеет быть разным. Иногда — тенью, которая крадёт мысли. Иногда… вот таким. — Она кивнула в сторону тел.

Яром, слушавший молча, резко выпрямился. Его уши, острые и чуткие, уловили то, что ещё не дошло до других. Он повернул голову к лесной дороге, по которой они приехали.

— Кто-то едет, — отрывисто сказал он. — Много лошадей. И повозка.

Через мгновение и остальные услышали — сначала смутный гул, нарастающий под аккомпанемент водопада, затем чёткий топот множества копыт и скрип тяжёлых колёс. Из зелёного туннеля лесной дороги вырвалась кавалькада.

Впереди скакали человек двадцать всадников в кольчугах, со щитами, на которых красовался герб — три спелых колоса на золотом поле. «Тучные Нивы», — вспомнил Богдан. За всадниками, подпрыгивая на каждом ухабе, тащилась массивная крытая повозка, запряжённая парой могучих волов. Возница сорванным голосом кричал:

— Дорогу! Дайте лорду дорогу! Чёртов водопад, оглохнешь!

Повозка, грохоча, вкатилась на поляну и замерла. Дверца распахнулась, и из неё появился лорд Яразин. Он был облачён в дорожный камзол из дорогого бархата, который теперь отчаянно жал ему подмышки и живот. Его лысеющая голова блестела потом, а лицо, обычно бледное, пылало краснотой от быстрой езды и волнения. Очки-нервюры съехали на кончик носа, и он яростно поправил их, окидывая поляну быстрым, беспокойным взглядом.

Его глаза скользнули по Богдану, задержались на Огнезе и Лиасе, проигнорировали дрожащего мельника и наконец, упали на тёмные пятна на земле, на неподвижные фигуры в кольчугах.

— Без-Образный! — вырвалось у него, и он, забыв про одышку, засеменил к телам, отталкивая в сторону собственного оруженосца, пытавшегося его поддержать. — Так и есть! Так и есть! Убиты! Я же говорил! Говорил всем в совете! Пока мы тут заседаем да бумаги перекладываем, эта тварь людей задирает!

Он остановился над первым телом, и его полное лицо исказилось смесью ужаса, торжества и ярости. Он не склонился для детального осмотра, как Лиас. Он тыкал в воздух пухлым пальцем, обращаясь скорее к своим воинам, уже спешивавшимся и мрачным кольцом окружавшим поляну.

— Смотрите! Все смотрите! Горло перегрызено! Зверь! Самый что ни на есть обычный, прожорливый, кровожадный зверь! Никакой там мистики, никаких призраков! Волки! Огромные, одичавшие волки развелись в наших лесах, потому что некому стало охотиться, потому что крестьяне боятся в лес носу высунуть!

Он повернулся к Богдану, и его маленькие, запавшие глаза сверкнули за стёклами очков.

— Ну что, Скиталец? Где твои теории теперь? Где твоё «расследование»? Вон они, твои улики! — Он с силой ткнул ногой (дорогой, но в пыли сапог) в направлении следов. — Следы! Волчьи следы! Каждому ребёнку понятно!

Богдан дождался, пока поток слов иссякнет. Он стоял неподвижно, и его спокойствие на фоне кипящего Яразина казалось ледяной глыбой.

— Следы действительно волчьи, лорд Яразин, — произнёс он ровно. — И укусы напоминают волчьи. С этим не поспоришь.

— Вот! Видишь! — торжествующе воскликнул Яразин, оборачиваясь к своим людям, будто ища их одобрения. — И сам признаёт!

— А люди в лазарете обители, лорд? — мягко спросил Богдан. — Те, у кого нет ни царапины? Чьи разумы превратились в пустые скорлупы? Их тоже волки покусали?

Яразин замер. Его рот, уже открытый для новой тирады, закрылся. Он покраснел ещё сильнее, и капли пота выступили на его лбу. Он нервно снял очки, протёр их краем плаща, снова нацепил.

— Это… это другое! — выпалил он наконец, но уверенности в голосе уже не было. — Это… последствия страха! Нервная горячка! Крестьяне, они впечатлительные! Напугались волков, да и помутились рассудком! Сплошь и рядом бывает!

— Десятки человек? — вступил Лиас. Он встал, отряхивая колени, и его голос, обычно дрожащий, теперь звучал с холодной, академической твёрдостью. — Простите, ваша милость, но как лекарь и человек, изучавший труды по душевным болезням, могу вас заверить: «нервная горячка» в таких масштабах, да ещё без физических травм, — это нечто из области сказок. Даже во время великой чумы в Порт-Соларисе, когда люди умирали десятками, массового помешательства не наблюдалось.

Яразин уставился на Лиаса, будто увидел его впервые. Его взгляд скользнул по скромной одежде писаря, по потрёпанной сумке, задержался на очках-нервюрах, почти братских его собственным.

— Ты кто такой, чтобы мне… — начал он, но его перебил Богдан.

— Это Лиас. Мой писарь и лекарь. И он прав. Соединить два этих явления — звериную жестокость здесь и тихое опустошение в лазарете — в одну простую причину «одичавших волков» не получается. Это как минимум нелогично.

— А что по-твоему логично? — зашипел Яразин, его тщедушная фигура, казалось, раздулась от негодования. — Сидеть и гадать на кофейной гуще, пока тварь режет моих людей? Пока мои арендаторы разбегаются с насиженных мест? Нет, уж извините! Я буду действовать!

Он выпрямился во весь свой невысокий рост и обвёл взглядом своих воинов.— Слушайте приказ! Мы немедленно объявим облаву! Все свободные руки, все охотники, все лесники! Прочешем леса от Чёрного омута до седых хребтов! Будем ставить капканы, рыть волчьи ямы, травить собаками! Мы вычистим наши леса от этой нечисти! Каждое логово выкурим, каждого хищника прибьем на кол! Пусть знают, что на землях лордов хозяйничают люди, а не звери!

— Ваша воля, лорд Яразин, — сказал Богдан, и в его голосе не было ни вызова, ни покорности. Простая констатация. — Но совет лордов поручил мне расследовать природу этой угрозы. И я буду это делать. Возможно, наши пути ещё пересекутся.

Яразин фыркнул, повернулся к нему спиной и начал отдавать распоряжения своим капитанам, раздавая указания громко и чётко, подчёркивая свой авторитет. Он приказал забрать тела стражников для погребения, расспросил мельника, который, дрожа, подтвердил страшный рык и шум, но ничего не увидел. Мельника Яразин приказал взять с собой — «в безопасное место».

— Нам здесь делать больше нечего. — Решил Богдан. — Лиас, ты же был писарем на галере? Откуда знаешь про чуму?

— Военным писарем, благодарь. На «Молоте Рока» царила железная дисциплина. Лорд Хаген поручил мое обучение аббату Кариссу бортовому лекарю. Это был очень образованный человек. Жаль что его убили пираты.

Богдан помог Огнезе забраться в возок, кивнул Ярому, готовому вести их обратно. Лиас, устроившись на своём месте, уже что-то нервно чертил в блокноте, бормоча про «аномалии укусов» и «психофизический паралич».