Читать книгу Страж. Я попал – 2 - Сергей Свой - Страница 5

Тени над каналом.

Три дня. Семьдесят два часа, которые нужно было превратить в спрессованный кусок железа – закалить разведкой, отточить планами и смазать безоговорочной координацией. Команда, собравшаяся в задней комнате «Трехколесной телеги» на следующее утро, уже не была кучкой отчаявшихся одиночек. Это был зародыш сопротивления, и в его ядре горела тихая, но неукротимая решимость.

Я снова показал им своё сияние – не для устрашения, а как знамя, как точку сборки. В его тёплом золотом свете лица казались менее измождёнными, глаза – более зрячими.

—Мы не можем ждать три дня в бездействии, – начал я. – Визит «гостя» свыше – наша возможность. Но чтобы ею воспользоваться, мы должны знать всё. Не только о «Горгулье». О Питателях. Об их маршрутах, ритуалах, слабостях. Мы должны стать тенями для тех, кто сам считает себя тенью. Начинаем слежку. Сегодня же.

Гаррет, опираясь на стол огромными ладонями, кивнул.

—Угольщик подтвердил: чёрный ход в подвал «Горгульи» используется раз в два дня, под утро, для вывоза мусора и… «отходов», как он выразился. В эти моменты охрана у задворков минимальна – два человека. Остальные либо спят, либо внутри. Но есть проблема: во дворе живёт пара трёхглавых псов. Порода местная, злобная, чует чужого за полсотни шагов.

– Псы – моя проблема, – сказал Лех, потирая подбородок. – Припас кое-что из старого арсенала. Мясные лепёшки с успокоительным. Не смертельно, но поспят крепко.

—Хорошо, – согласился я. – Гаррет, твоя задача – составить точную схему смен караула у «Горгульи» на эти три дня. Используй своего угольщика и любые другие связи. Нам нужно знать расписание каждого головореза Сайласа у входа, во дворе, на крыше.

—Сделаю.

—Ален, Лиана. Ваша цель – доки у подножия университетского холма. Элоди сказала, что Питатели туда уводят жертв. Найдите способ проникнуть внутрь или хотя бы установить круглосуточное наблюдение. Зарисуйте все входы и выходы, посчитайте, сколько их, этих черных роб, появляется и исчезает. И главное – если увидите, как они кого-то ведут, не вмешивайтесь. Следите, куда именно. Жизнь спасённого сейчас не стоит риска сорвать всю операцию. Понятно?

Брат и сестра обменялись тяжёлыми взглядами,но кивнули. Инстинкт мести боролся в них с зарождающейся дисциплиной солдата. Дисциплина должна была победить.

—Мари, – я повернулся к хозяйке. – Твоя таверна становится штабом. Организуй посменное дежурство. Кто-то должен быть здесь всегда, чтобы принимать информацию и передавать её дальше. Элоди прислала своего Бородава – он будет твоим связным с её лечебницей и с Гримом из «Блошиных нор». Все данные стекаются сюда. Все.

—Я всё устрою, – твёрдо сказала Мари. В её глазах загорелся огонь, которого я раньше не видел – огонь не просто выживания, а участия в чём-то большем.

—Я и Лех, – заключил я, – займёмся самым опасным. Мы выйдем на ночную охоту за самими Питателями. Попробуем вычислить их маршрут от канала к доком и, если повезёт, выяснить, что они такое и есть ли у них уязвимость.

План был рискованным и амбициозным, но иного пути не было. Мы не могли атаковать вслепую.

Первые сутки слежки принесли больше вопросов, чем ответов, но отточили нашу скрытность до бритвенной остроты.

Ален и Лиана, переодетые в лохмотья босяков, устроили «ночлег» в развалинах склада напротив старых доков. Доки представляли собой длинное, низкое здание из чёрного камня, уходящее прямо в мутные воды канала. Половина его стояла на сваях над водой, окна были забиты досками, но странное – главные ворота, хотя и выглядели запертыми ржавым замком, явно использовались: грунт перед ними был утоптан, а на грязи виднелись свежие следы – не ботинок, а чего-то мягкого, будто босых ног или обмоток. И было тихо. Слишком тихо для заброшенного места. Ни крыс, ни птиц на крыше. Лиана, обладавшая невероятно острым слухом, позже рассказывала, что изнутри доносился едва уловимый, монотонный гул, «будто спящий жук» и иногда – короткие, приглушённые всхлипы.

Гаррет, через угольщика и пару подкупленных соседок-прачек, наблюдавших за «Горгульей» из окон, составил подробный график. Охрана менялась каждые четыре часа. Ночью у входа дежурили двое самых зубастых, во дворе – ещё трое, включая того самого оспиного, что точил тесак. Псы действительно были проблемой – их выпускали во двор с наступлением темноты. Лех приготовил свои «угощения» – плотные шары из фарша и жира, нашпигованные сильнодействующим седативным составом, который он сварганил из купленных у Элоди трав и своего собственного химического запаса. Оставалось только незаметно перебросить их через забор в нужный момент.

А мы с Лехом, облачившись в тёмные, плотные одежды, смазанные для неслышности салом и землёй, с наступлением ночи заняли позицию у канала, недалеко от лечебницы Элоди. Мы замаскировались под груду мусора и обломков, и я использовал лёгкое манипулирование светом – не само сияние, а его обратную сторону, умение поглощать, рассеивать отблески, делая нас практически невидимыми в глубокой тени. Лех назвал это «дешёвым фокусом, но чертовски полезным».

Мы ждали. Ночь опустилась на Никол, холодная и влажная, неся с канала туман и запах гниющих водорослей. Город затих, лишь изредка доносились пьяные крики или плач ребёнка. В лечебнице Элоди светились несколько тусклых окошек – знак, что она всё ещё на посту.

И они пришли. Ровно в тот момент, когда городские колокола пробили первый час после полуночи.

Сначала из тумана над водой выплыла странная рябь, не от ветра. Потом на поверхность канала, будто из самой глубины, вышли три фигуры. Они не плыли, не шли по дну – они скользили, их ступни, обёрнутые чёрными тряпицами, касались воды, не создавая всплесков. Питатели. Как и описывали: высокие, худые до неестественности, в чёрных, мокрых робах с капюшонами, наглухо закрывающими лица. От них веяло ледяным холодом, и воздух вокруг застывал, покрываясь инеем на ближайших камнях. Они двигались абсолютно синхронно, беззвучно.

Я сдержал импульс броситься вперёд. Надо было смотреть.

Они вышли на берег как раз напротив лечебницы.Остановились. Их капюшоны повернулись к светящимся окнам. Казалось, они что-то чуют, как гончие. Один из них сделал шаг в сторону двери, но затем, будто получив незримый приказ, развернулся обратно. Они двинулись вдоль канала, по направлению к докам. Их походка была плавной, скользящей, но быстрой.

– Пошли, – прошептал я Леху.

Мы,как тени, поползли за ними, используя каждую неровность берега, каждую развалину как укрытие. Я продолжал держать на нас легчайшую маскировочную дымку, рассеивающую очертания. Питатели не оглядывались. Они, казалось, были уверены, что в этом часу и в этом месте им нечего бояться.

Путь занял около двадцати минут. Они привели нас прямо к тыльной стороне доков, где в каменной стене зиял пролом, скрытый свисающими сверху рваными полотнищами старого брезента. Питатели бесшумно скользнули внутрь. Мы замерли в двадцати шагах, за огромной, сгнившей наполовину баржей.

Оттуда, из пролома, вырвалась волна того же леденящего холода и… звук. Теперь я слышал его отчётливо. Не гул. Это было пение. Низкое, монотонное, состоящее из гортанных звуков на непонятном языке. В нём не было ничего человеческого. И сквозь него – те самые всхлипы, теперь уже отчётливые, полные невыразимого ужаса.

—Ритуал, – сквозь зубы выдохнул Лех. – Суки, занимаются своим делом.

—Надо посмотреть, – сказал я. Риск был чудовищным, но мы должны были знать.

Мы обошли баржу,подобрались почти вплотную к пролому. Запах ударил в нос – медный, сладковатый, знакомый по пустыне: запах свежей крови и выжженной магией плоти. Но здесь к нему примешивалось что-то ещё… грибное, земляное.

Я рискнул заглянуть внутрь, пригнувшись за грудой ящиков.

Пространство доков было огромным,освещённым не факелами, а холодными, синеватыми шарообразными светильниками, плывшими в воздухе под потолком. В центре, на каменном полу, был выложен сложный круг из того самого лунного камня – он мерцал тусклым, фосфоресцирующим светом. Внутри круга лежали связки тех самых болотных грибов и стояли чаши с тёмной жидкостью. А вокруг… вокруг круга стояли ещё несколько фигур в чёрных робах – всего их было, считая троих пришедших, восемь. И они все пели.

Но самое ужасное было в центре круга. Там, на грубо сколоченном деревянном столе, лежал человек. Молодой парень, бледный, истощённый, привязанный к столу кожаными ремнями. Он был в сознании. Его глаза, полные безумия от страха, метались по сторонам. Над ним, склонившись, стояла не фигура в робе, а кто-то другой. Высокий, в тёмно-бордовом, богатом одеянии, с капюшоном, откинутым назад. Это был мужчина лет пятидесяти, с худым, аскетичным лицом, высоким лбом и острым, хищным носом. Его руки, длинные, с тонкими пальцами, двигались над телом жертвы, и из его ладоней струился бледно-зелёный свет, который впивался в грудь парня. Парень извивался, но звук, вырывавшийся из его горла, был странно приглушённым, словно поглощаемым самим ритуальным кругом. Его плоть не рвало, не жегло – он просто… увядал. Кожа становилась серой, глаза тускнели, дыхание редело. Энергия жизни перетекала в руки мага, и тот… впитывал её. Его собственное лицо, сначала бледное, постепенно обретало румянец, морщины сглаживались, поза становилась более уверенной, мощной.

– Чёртов вампир, – прошипел Лех, сжимая мой локоть. – Надо остановить!

—Не сейчас, – с трудом выговорил я, чувствуя, как ярость и отвращение бушуют во мне. – Их восемь. И тот, в центре… он силён. Невероятно. Если мы вмешаемся сейчас, мы погибнем, и они скроются. Мы должны знать больше.

Маг, закончив «трапезу», отстранился. Тело на столе было уже почти безжизненной оболочкой. Он что-то сказал на том же гортанном языке, и двое Питателей подошли, отвязали тело и потащили его вглубь доков, вероятно, к выходу на воду, чтобы сбросить в канал. Маг же вытер руки о ткань своего одеяния и обратился к одному из Питателей, стоявшему ближе всех. Тот заговорил на общем языке, но голос был странным, безэмоциональным, словно доносящимся из пустоты.

—Мастер Элрик. Энергии достаточно для поддержания барьера ещё на семь дней. Но для следующей фазы Пробуждения требуется больше. В три раза больше. Сайлас не справляется с поставками «сырья». Он слаб. Жадничает.

Элрик. Ректор университета. Так вот он, истинное лицо зла в Климе. Не таинственный Совет, а конкретный человек, стоящий на вершине пирамиды и пожирающий жизни своих подданных, чтобы поддерживать какую-то тёмную магию.

—Сайлас получит своё последнее предупреждение завтра, – холодно ответил Элрик. Его голос был гладким, вежливым, и от этого ещё более чудовищным. – Если к визиту инспектора он не предоставит требуемое количество, он станет следующим источником энергии. А его банда – расходным материалом для наших экспериментов. Барьер должен устоять. Пробуждение должно состояться. Все остальное – прах.

Он повернулся и направился к дальнему выходу, ведомый двумя Питателями. Остальные начали гасить светильники и собирать компоненты ритуала. Мы отползли назад, в безопасную тьму, сердца колотились как молоты.

Нам нужно было бежать, пока нас не обнаружили. Но теперь у нас было имя. Была цель. И было понимание масштаба. Элрик не просто вампирил людей ради личной силы или молодости. Он поддерживал некий «барьер» и готовил «Пробуждение». Что это было – оставалось загадкой, но звучало апокалиптически.

Мы вернулись в «Трехколесную телегу» под утро, обледеневшие не столько от холода, сколько от увиденного. Мари, дежурившая у печи, увидела наши лица и без слов налила нам по кружке крепчайшего, обжигающего напитка.

—Рассказывайте, – тихо сказала она.

Мы рассказали.Всё. Элоди, которую мы вызвали сюда же, слушала, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Когда я упомянул парня на столе, по её щеке скатилась слеза – она, наверное, знала его.

—Барьер… – задумчиво проговорил Гаррет, появившийся на пороге. – Старые солдатские байки. Говорили, что Никол стоит на месте древней битвы. Что под городом запечатано нечто. И маги университета стерегут печать. Похоже, стерегут своеобразно – подпитывают её жизнями, вместо того чтобы укреплять заклинаниями.

—А «Пробуждение»? – спросила Лиана, её голос дрожал.

—Если то, что запечатано, проснётся… – Гаррет мрачно посмотрел на нас. – Говорят, в летописях это называли «Тишиной перед рассветом». Сущность, которая пожирает не тела, а сам звук, цвет, эмоцию… саму жизнь в её сути. Оставляя лишь пустую, немую, вечную темноту.