Читать книгу История Спартака – 1. Цикл – «Герои древнего Мира» - Сергей Свой - Страница 5

Дым от разгромленного лагеря Гая Клавдия Глабра стлался по равнине Кампании еще три дня. Для римлян это было унизительное пятно на репутации и военном порядке. Для обитателей вершины Везувия – столп славы и знамя надежды. Слово «Везувианский легион», брошенное Спартаком в пылу победы, прижилось мгновенно. Оно давало ощущение принадлежности к чему-то большему, чем шайка беглых рабов. Это была идентичность.

Победа изменила всё. Дисциплина, которая прежде насаждалась железной рукой и страхом, теперь начала подпитываться уважением и доверием. Когда Спартак приказывал копать ров глубже или таскать камни для стены, люди работали не потому, что боялись наказания, а потому, что видели: эти рвы и стены спасли им жизни. Авторитет командира стал неоспоримым, переходя в нечто сродни религиозному благоговению. Шёпотом передавали, что он договорился с Гефестом, богом огня, потому что пламя, поглотившее римлян, было неземным. Сам Спартак такие разговоры не поощрял, но и не пресекал – миф был полезным оружием.

Но война – это не только бои и строительство укреплений. Это ещё и долгие часы ожидания, монотонного труда и тишины, которая давит на психику. Именно в такие моменты на поверхность всплывают мысли, которые в пылу сражения загнаны глубоко внутрь.

Однажды вечером, после изнурительного дня, когда были усилены северные валы и налажена система сбора дождевой воды, Спартак обходил посты. У крайнего пункта, на скалистом выступе, с которого открывался вид на бескрайнее Тирренское море, мерцающее в лунном свете, сидели двое часовых. Это были молодой фракиец по имени Дазий, земляк Спартака, и пожилой нумидиец, которого все звали Старым Вером. Они тихо о чём-то разговаривали, но замолчали, увидев командира.

– Всё спокойно, – отчеканил Дазий, вставая.

– Отдыхайте, – кивнул Спартак, садясь рядом с ними на камень. Он снял шлем и провёл рукой по потным волосам. – Что обсуждали?

Дазий и Вер переглянулись.

– Вер рассказывал про свой дом, – нерешительно начал фракиец. – Про то, как пас овец в горах у Кирты.

Спартак посмотрел на нумидийца. Тот был худым, жилистым, с лицом, изрезанным морщинами, как русло высохшей реки.

– Расскажи и мне, – сказал Спартак. Его тон был не приказным, а заинтересованным.

Вер, сначала смутившись, начал говорить. Его латынь была ломаной, но образы – яркими.

– Там… воздух сухой, горячий. Не как здесь, влажный. И запах… запах полыни и горячего камня. Овцы белые, как облака, которые спустились пастись. А по ночам небо… – он сделал широкий жест рукой, – …оно такое чёрное, и звёзд так много, что кажется, будто на землю насыпали горсть алмазной пыли. И тишина… не мёртвая, а живая. Шорох ветра в камнях, крик шакала вдалеке. Я там родился. Там моя жена… и двое сыновей. Я попал в плен, когда римляне воевали с Югуртой. Уже… двадцать лет назад.

В его голосе не было надрыва, только глубокая, выжженная временем тоска.

– И о чём ты мечтаешь, Вер? – спросил Спартак, глядя на море, которое здесь заменяло бескрайние степи Нумидии.

Нумидиец долго молчал.

– Я… я не мечтаю вернуться, – наконец выдохнул он. – Двадцать лет. Жена, наверное, состарилась или умерла. Сыновья выросли, не узнают отца-раба. Нет, командир. Я мечтаю… о тишине. О том, чтобы просто сесть на камень у дороги, в каком-нибудь краю, где нет римских орлов на столбах, и знать, что никто не имеет права приказать мне встать. Просто сидеть. И молчать. И быть никому не нужным. Вот и вся моя мечта.

Эта простая, страшная своей обнажённостью мечта повисла в воздухе. Дазий, слушавший, потупил взгляд. Спартак положил руку на костлявое плечо нумидийца.

– Мы создадим такое место, Вер. Где каждый сможет просто сидеть на своём камне. И смотреть на свои звёзды. Это я тебе обещаю.

Он ушёл, оставив их на посту, и его слова, казалось, немного согрели холодный ночной воздух. Но в душе Спартака-Алексея что-то сжалось. Он понимал, что обещал почти невозможное. Но он также понимал, что воюет не за абстрактную свободу, а именно за эти простые, человеческие мечты. За право дышать, молчать и быть никем.

На следующий день он провёл тренировку нового рода. Он разделил весь «легион» на четыре манипулы по двадцать человек, назначив во главе каждой Крикса, Эномая, себя и одного из проявивших себя галлов – Бренна. Упражнение было на слаженность: одна манипула «атаковала» позицию другой, с использованием деревянных мечей и щитов, задача – не столько победить, сколько сохранить строй, выполнить манёвр по сигналу. Криксы, горячие галлы, поначалу рвались вперёд, ломая порядок, но после нескольких тактических поражений от более дисциплинированной манипулы Эномая начали прислушиваться.

После тренировки, когда люди отдыхали, греясь у костров (теперь их разрешалось разжигать, но только в глубоких ямах, чтобы свет не был виден снизу), Спартак подсел к Криксу. Тот сидел один, точил свой меч, его рыжеволосая голова была опущена.

– Что-то не так, галл? – спросил Спартак, отламывая кусок лепёшки из грубой муки.

– Нет, – буркнул Крикс. – Всё в порядке.

– Говори. Не выдерживаешь тренировок?

Крикс резко поднял голову, глаза его вспыхнули.

– Я выдержу что угодно! Просто… – он замялся, снова опустив взгляд на клинок. – Интересно, что он сейчас делает.

– Кто?

– Мой брат. Младший. Оставил я его на попечении старой матери в нашем оппидуме, когда ушёл наёмником к аллоброгам. Римляне напали на наше племя, когда я был вдали. Я вернулся – от оппидума остались головешки и кресты вдоль дороги. Его среди мёртвых не нашел. Значит, угнали в рабство. Может, гребёт на галере. Может, копает рудники в Испании. А может, уже мёртв. – Крикс с силой провёл точильным камнем по лезвию. – Я мечтаю найти его. Обойти каждый невольничий рынок от Массилии до Сиракуз. Узнать его лицо среди тысяч других. И если он мёртв… тогда я мечтаю убить как можно больше римлян. Чтобы каждого из них, кто брал в руки меч против галлов, отправить к его проклятым богам.

Это была мечта, выкованная из ненависти и боли, столь же мощная и разрушительная, как и сам Крикс. Спартак кивнул.

– Для этого нам нужна не просто банда, Крикс. Нужна сила, которая заставит Рим дрожать. Которая сможет не просто убивать легионеров, а диктовать условия. Тогда мы сможем не искать твоего брата по рынкам, а потребовать у Рима списки всех рабов-галлов и забрать своих.

Крикс смотрел на него с новым, жадным интересом.

– Ты действительно веришь, что такое возможно?

– Я не верю. Я знаю, – спокойно сказал Спартак. – Но для этого твои галлы должны научиться слушать свисток центуриона так же чутко, как слушают зов своей боевой трубы. Сможешь заставить их?

– Смогу, – хмуро пообещал Крикс. – Или сломаю им шеи.

Позже, в кузнице, где кипела работа – переплавляли трофейное железо в наконечники для пилумов и ремонтировали доспехи, – Спартак нашёл Эномая. Тот, стоя у горна, с удивительной ловкостью выковывал из раскалённого металла изящную фибулу – застёжку для плаща.

– Мастер на все руки, – заметил Спартак.

Эномай вздрогнул и чуть не уронил заготовку.

– Командир! Это… так, безделушка. – Он смутился, как ребёнок, пойманный за игрой.

– Для кого? Для одной из тех рабынь, что прибились к нам на прошлой неделе? – улыбнулся Спартак.

– Нет! – Эномай покраснел. – Это… я делаю для себя. Чтобы помнить.

– Помнить о чём?

Эномай положил клещи, вытер пот со лба.

– Я был не просто воином, командир. Мой отец был кузнецом и ювелиром в нашем поселении. Он делал торквесы для вождей, украшения для жён. Я с детства помогал ему. Мечтал стать искуснее отца, чтобы мои узоры славились по всей Трансальпийской Галлии. Потом пришли римляне. Отца убили за отказ выковать мечи для легионеров. Меня продали. Мечта сгорела в том же горне, что и наша мастерская. – Он взял в руки почти остывшую фибулу, на которой угадывался сложный узор из сплетённых линий. – Теперь я мечтаю… просто сделать что-то красивое. Что не предназначено для того, чтобы убивать. Чтобы эта штука просто держала чей-то плащ на плечах, грела в холод, и всё.

Спартак смотрел на грубые, искорёженные пальцы галла, которые с такой нежностью держали хрупкое изделие.

– Когда-нибудь, Эномай, ты откроешь свою мастерскую. И будешь ковать не оружие, а красоту. Это будет знаком того, что наша война окончена и мы победили.

– Ты действительно так думаешь?

– Я в это верю, – сказал Спартак. Но в его голове уже крутились мысли о том, что кузнечные навыки Эномая можно направить на создание более совершенных метательных частей для катапульт или даже на эксперименты с примитивной ручной пищалью. «Красота подождёт, – думал он. – Сначала нужно выжить».

Прошло ещё несколько дней. Лагерь жил своей суровой, размеренной жизнью. Но Спартак понимал, что сидеть в осаде, даже добровольной, – тупик. Нужны были ресурсы, информация и постоянное давление на врага. Он начал отправлять небольшие, хорошо вооружённые группы на разведку и «заготовку провианта». Под последним подразумевались налёты на мелкие римские поместья (виллы рустики) в окрестностях, где можно было добыть зерно, инструменты, железа и – что не менее важно – освободить новых рабов.

Однажды такая группа под командованием Бренна вернулась не только с добычей, но и с пленным – старым, испуганным италиком, пастухом, который пас овец у подножия горы. Его привели к Спартаку.

– Мы его нашли, когда он подсматривал за нами из-за скал, – доложил Бренн. – Мог донести римлянам.

Пастух, трясясь, упал на колени.

– Пощадите, господа! Я не шпион! Клянусь всеми богами! Я просто… я видел дым ваших костров и хотел узнать, кто вы такие!

Спартак присел перед ним на корточки, чтобы быть на одном уровне.

– Вставай. Как тебя зовут?

– Луций, господин. Просто Луций. Из поселения у реки Сарн.

– И что ты хотел узнать, Луций?

Старик, с трудом поднявшись, посмотрел на него умными, как у старого барсука, глазами.

– Ходили слухи… что на горе собрались те, кто побил римских солдат. Кто сжёг лагерь Глабра нечестивым огнём. Люди говорят… говорят, вы – не люди. Вы – духи горы, пришедшие покарать Рим.

Спартак обменялся взглядами с Криксом и Эномаем, стоявшими рядом.

– Мы не духи, Луций. Мы такие же люди, как и ты. Рабы, гладиаторы, пастухи. Те, кого Рим согнул в ярмо.

Лицо Луция изменилось. Страх стал уступать место жгучему любопытству и какой-то смутной надежде.

– Значит… это правда? Вы бьете легионеров?

– Это правда, – кивнул Спартак. – И будем бить дальше.

– А… а вы трогаете местных? Простых людей?

– Мы не воюем с теми, кто не воюет с нами. Мы берём только у римлян и их приспешников. У рабовладельцев.

Луций вдруг плюнул на землю с такой яростью, что все вздрогнули.

– Проклятые воры! Проклятый Гней Публий, претор прошлого года! Забрал у меня лучших овец за «налог». А когда я попросил отсрочку, его слуги избили моего сына до полусмерти. Он теперь хромой, не может нормально пахать! – Глаза старика наполнились слезами бессильной ярости. – А потом… потом этот песок Публий продал мою дочь! В город, в услужение! За долги, говорит! За долги, которых не было!

В наступившей тишине было слышно только тяжёлое дыхание Луция. Спартак медленно поднялся.

– Отпустите его. Дайте ему еды – хлеба, вяленого мяса. И проводите до безопасного места.

– Командир! – возразил Бренн. – Он же донесёт!

– Нет, не донесёт, – сказал Спартак, глядя прямо на Луция. – Правда, старик?

Луций выпрямился. В его фигуре появилась неожиданная твёрдость.

– Я не донесу. Но я кое-что расскажу. В трёх милях к востоку, в долине, стоит вилла того самого Гая Публия. Он сейчас в Риме, а в вилле осталась его управляющая-гречанка, десяток рабов-сторожей и полные амбары. Хлеба, оливкового масла, вина – на год вперёд. И оружия там есть, в подвале. Он коллекционирует. – Луций хищно усмехнулся. – И забор там хлипкий. Для вида.

Информация была бесценной. Спартак поблагодарил старика и, как и обещал, отпустил с продовольствием. Когда тот ушёл, Крикс высказался первым:

– Это ловушка.

– Возможно, – согласился Спартак. – Но слишком специфичная, чтобы быть выдумкой испуганного пастуха. Ненависть в его глазах была настоящей. Он стал нашим первым союзником из италиков. Эномай, что ты думаешь?

– Риск есть. Но и добыча может изменить всё. У нас кончается железо для наконечников. А вино и масло поднимут дух.

Спартак принял решение.

– Готовим вылазку. Но с умом. Бренн, твоя манипула идёт на разведку. Только посмотреть, нет ли засады, сколько сторожей, как расположены посты. Никаких контактов. Вернётесь – разработаем план.

Разведка подтвердила слова Луция. Вилла была богатой, плохо охраняемой и представляла собой идеальную цель. Спартак собрал совет из двадцати лучших бойцов. План был простым и дерзким: атака ночью, с двух сторон. Группа Крикса – отвлекает сторожей у главного входа шумом и ложным приступом. Группа Спартака и Эномая – проникает с тыла, через тот самый «хлипкий забор», обезвреживает внутреннюю охрану и открывает ворота. Скорость и тишина – главные союзники.

В ночь перед вылазкой в лагере царило нервное ожидание. Это был первый активный выпад за пределы горы. У костра, где грелись бойцы манипулы Эномая, завязался разговор о мечтах. Инициатором выступил молодой сириец Махар, помощник из «огненной» мастерской.

– А я, – сказал он, помешивая угли палкой, – мечтаю купить себе корабль. Небольшой. И плавать вдоль побережья. От Сирии до Египта, от Египта до Киренаики. Торговать. Шёлком, пряностями, стеклом. Чтобы в каждом порту меня ждала… ну, не жена, конечно, но добрая знакомая. – Он мечтательно улыбнулся. – И никаких тебе начальников, никаких приказов. Только ветер, солёный воздух и звон монет в сундуке.

– Утопия, – хмыкнул угрюмый германец по имени Одоакр. – Тебя либо пираты ограбят, либо римские мытари обдерут как липку. Лучше мечтать о своём клочке земли. Чтобы родил тебя, кормил, и ты на нём помер. Просто и ясно.

– А я хочу научиться читать, – негромко сказал Дазий, фракиец. Все обернулись к нему. – Серьёзно. Видел я в Капуе, как писец на рынке читал объявления. Смотрит на значки и говорит слова, как будто они живые, запертые в этих значках. Это ж какая сила? Знать то, что думал человек за сто лет до тебя. Я бы… я бы хотел записать наши законы. Те, что командир устанавливает. Чтобы они остались. Настоящие, нерушимые. Высечь на камне.

Эта мысль – о законах, о чём-то, что переживёт их самих, – поразила даже циников. Мечты разбегались, как ручьи от горного родника: кто-то хотел семью, кто-то – отомстить, кто-то – просто покоя. Объединяло их одно: все эти мечты были возможны только в мире без Рима.

Вылазка прошла, как по нотам. Сторожи были захвачены врасплох. Гречанка-управляющая в ужасе сдалась, увидев в своём спальне гиганта-фракийца с ледяными глазами. Подвал виллы действительно оказался складом оружия: десятки гладиусов, пилумов, несколько прекрасных испанских мечей и – что стало главным трофеем – три полных комплекта лорика сегментата, римских пластинчатых доспехов превосходного качества. Амбары ломились от зерна, масла, вина в амфорах и вяленого мяса.

Но самым ценным оказались люди. Когда повстанцы ворвались в рабские хижины, чтобы освободить невольников, они ожидали увидеть страх. Вместо этого их встретили глаза, полные немого вопроса и готовые вспыхнуть надеждой. Среди рабов были италики, галлы, греки. Они молча, быстро, с какой-то лихорадочной поспешностью помогали грузить добычу на телеги, брошенные у виллы. Один старый садовник, пока они работали, подошёл к Спартаку.

– Господин… а вы заберёте нас с собой?

– Мы не господа, – ответил Спартак. – Мы такие же, как вы. Хотите – идите с нами. Не хотите – берите, что можете унести, и исчезайте.

– Мы пойдём с вами, – старик сказал это так, как будто произносил клятву. – Только скажите, куда.

Обратный путь на гору превратился в триумфальное шествие. Они вели с собой два десятка новых бойцов и ещё столько же женщин и детей – семьи некоторых рабов. Телеги, гружёные добром, скрипели. На вершине их встречали как героев. Увидев добычу, особенно амфоры с вином и мешки с белой мукой, лагерь взорвался ликованием. Впервые за много недель у них было не просто пропитание, а изобилие.

Спартак позволил устроить пир. Кострам на этот раз гореть не запрещалось. Зажарили нескольких откормленных свиней с виллы. Вино лилось рекой. Звуки флейты, которую кто-то прихватил, и барабанный бой сливались в дикую, радостную музыку. Люди смеялись, пели песни на разных языках, которые странным образом сливались в общую мелодию свободы.

Спартак, Крикс и Эномай сидели чуть в стороне, на краю плаца, наблюдая за праздником.

– Сегодня они увидели не только кровь и пот, но и награду, – сказал Эномай, отпивая вина из чаши. – Это важно.

– Да, – согласился Крикс, жуя кусок мяса. – Но римляне не простят этого наглого удара. Пришлют кого-то посерьёзнее Глабра.

– Пусть присылают, – спокойно ответил Спартак, глядя на танцующие у костров фигуры. На лицах людей, даже старых и измождённых, сияла улыбка. Он видел, как Махар, сириец, что-то оживлённо рассказывает новой девушке-рабыне с виллы, жестикулируя руками, изображая, наверное, свой корабль. Видел, как Дазий внимательно слушает старого писца, которого они забрали, и тот что-то чертит ему палкой на земле. Видел, как Старый Вер сидит в тени, просто смотрит на звёзды и молчит, и на его лице – недосягаемое спокойствие.

– Пусть присылают, – повторил он. – Чем больше они будут посылать сюда легионов, тем сильнее будем становиться мы. Потому что теперь мы воюем не просто за жизнь. Мы воюем за это. – Он кивнул в сторону праздника. – За право есть, пить, смеяться и мечтать под своим небом. И за это люди будут сражаться до последнего вздоха. А мы… мы дадим им не только мечты. Мы дадим им победу.

Огонь костра отражался в его глазах, делая их похожими на два горящих угля. Внизу, в тёмной равнине, покоилась спящая Кампания, не подозревавшая, что на её груди разгорается неудержимый пожар. А на вершине горы, среди пепла древнего вулкана, рождалась новая сила, скреплённая не только дисциплиной и страхом, но и самыми простыми, самыми хрупкими и самыми несокрушимыми человеческими мечтами. И во главе этой силы стоял тот, кто знал цену и тем, и другим. Легион Спартака перестал быть обороняющимся – он сделал свой первый шаг в наступление. И Риму пора было узнать об этом.