Читать книгу История Спартака – 1. Цикл – «Герои древнего Мира» - Сергей Свой - Страница 6

Пир длился до рассвета. Везувианский легион, ещё вчера довольствовавшийся скудными пайками, вкусил не только вина и мяса, но и сладость первой крупной победы, добытой не в обороне, а в нападении. Это изменило их. В походке появилась развязность, в глазах – вызов. Они были уже не загнанными зверями, а хищниками, сделавшими первый удачный выпад.

Но Спартак, стоявший на краю кратера и смотревший, как первые лучи солнца золотят дымку над Кампанией, чувствовал не эйфорию, а нарастающее внутреннее давление. Это было странное, двойственное ощущение. Часть его, вышколенный аналитик Алексей Вяткин, просчитывала логические цепочки: «Рим ответит. Следующий командир будет серьёзнее. Возможно, легион под началом пропретора или даже консула. Нужно укрепить периметр, увеличить запас «огня», начать тренировать конных разведчиков из тех, кто умеет обращаться с лошадьми».

Но была и другая часть. Глубинная, животная, пришедшая с кровью и памятью фракийского тела. Она не мыслила цифрами и тактическими схемами. Она чувствовала. И сейчас она чувствовала тень. Огромную, холодную, как крыло гигантской птицы, накрывающее с севера. Это не был страх. Это было предостережение. Ощущение, знакомое ему ещё по Чечне – за несколько секунд до взрыва фугаса или внезапного обстрела, когда тело, не успев осознать разумом, уже сжималось в комок, готовое к броску. Только сейчас это «предчувствие» было растянуто во времени, тлело на горизонте его внутреннего восприятия, как гроза, которая ещё не грянула, но уже наполнила воздух озоном.

«Интуиция командира», – отмахивался от этого Алексей. Но слишком уж часто эта «интуиция» начала обретать смутные образы. Мелькания, будто отблески на воде: железная дисциплина, нечеловеческая жестокость, бесчисленные ряды щитов под знаком не орла, а… краба? Нет, не краба. Скопиона. И холодная, расчётливая ярость, направленная не на победу в бою, а на тотальное уничтожение.

Красс, – пронеслось в сознании, хотя историческая память Алексея о восстании Спартака была отрывочной. Имя всплыло из глубин, как пузырь со дна. С ним ассоциировалось что-то очень опасное и беспощадное.

Эти мысли прервал голос Эномая:

– Командир. Крикс. Ему… нехорошо.

Спартак обернулся. Эномай стоял с беспокойством на лице.

– Он много пил вчера. Но дело не в этом. Он с утра молчит, смотрит на север. И глаза у него… пустые.

Спартак спустился в лагерь. Крикс сидел на камне у потухшего костра, обхватив голову руками. Его мощная фигура казалась ссутулившейся, рыжие волосы растрёпаны.

– Крикс?

Галл медленно поднял голову. Его лицо было бледным, под глазами – тёмные круги. Но не от похмелья. В его голубых, обычно пылающих яростью или азартом глазах, Спартак увидел то же самое, что чувствовал сам: животный, неосознанный ужас.

– Ты тоже чувствуешь? – хрипло спросил Крикс, не отводя взгляда.

– Что именно?

– Давящее. Будто гора на плечи легла. И… звук. Далекий. Как будто… скрежет тысяч мечей о точильные камни. Или… скрип колёс. Огромного обоза. – Он содрогнулся. – Это не с похмелья, фракиец. Это… дурной знак. Духи моих предков шепчут. Они боятся.

Спартак присел рядом. Он не верил в духов предков. Но верил в подсознание, способное улавливать микропризнаки и складывать их в целостную картину раньше разума. Возможно, Крикс, как дикий зверь, уловил то, что ещё не дошло до них в виде донесений разведчиков: масштабную подготовку Рима.

– Это не духи боятся, Крикс. Это они предупреждают. Рим собирает армию. Большую. Ты слышишь её дыхание. Мы все его слышим.

– И что мы будем делать? Сидеть здесь и ждать, пока они окружат гору настоящей стеной?

– Нет, – твёрдо сказал Спартак. В его голосе зазвучала та самая сталь, которая заставляла людей подчиняться. – Мы не будем ждать. Мы заставим их плясать под нашу дудку. Но для этого нам нужно стать сильнее. И умнее.

Он поднялся и позвал Эномая:

– Собери всех командиров групп. И приведи Леонтия и Махара. Пришло время для нового шага.

Через час в пещере-мастерской, куда был запрещён вход кому бы то ни было, кроме избранных, собрались ключевые фигуры: Крикс, Эномай, Бренн, Дазий, старый грек Леонтий и юный сириец Махар. В воздухе пахло селитрой, серой и чем-то ещё, едким и тревожным.

Спартак стоял перед грубо сколоченным столом, на котором лежали три кучки порошка: чёрная (уголь), жёлтая (сера) и белая (селитра).

– Мы использовали жидкий огонь, – начал он. – Он хорош против людей и дерева. Но что, если враг построит каменную стену? Или будет атаковать плотным строем, который не прорвать одним лишь пламенем? Нам нужно нечто, что не только жжёт, но и разрушает. Что сеет не просто панику, а слепой, всесокрушающий ужас.

Он смешал порошки в определённой пропорции в деревянной чаше, тщательно растёр их пестиком.

– В мире есть силы, помимо силы мышц и остроты стали. Сила расширяющегося воздуха. Сила внезапного удара, который приходит из ниоткуда. – Он насыпал немного смеси в небольшой глиняный кувшин с узким горлом, заткнул его тряпичной пробкой, из которой торчал скрученный паклевый фитиль. – Леонтий, Махар. Повторите пропорцию. И запомните: малейшая искра – и вас разорвёт на куски ещё до того, как вы успеете понять, что произошло. Это не игра.

Грек и сириец, бледные от ответственности, кивнули. Спартак взял кувшин и вышел из пещеры на небольшую скальную площадку за лагерем, куда выводили только испытуемых. За ним, соблюдая дистанцию, шли остальные.

Он поставил кувшин в расщелину между камней, под углом к пустому склону.

– Все – за укрытие.

Они спрятались за выступ скалы. Спартак чиркнул огнивом, поджёг фитиль и быстро отошёл, присоединившись к ним.

Тишина длилась несколько томительных секунд. Крикс уже хотел что-то язвительно сказать, как вдруг…

БА-БАХ!

Звук был не таким оглушительным, как у современной гранаты, но для древнего мира – чем-то запредельным. Это был не раскат грома, а сухой, рвущий уши, животный хлопок, от которого содрогнулась земля под ногами. Глиняный кувшин исчез, на его месте взметнулось облако едкого серого дыма, а по склону, со свистом и воем, понеслись осколки глины и камней, вывороченные взрывной волной. В воздухе повис запах гари и какой-то химической горечи.

Когда дым рассеялся, на скале была видна чёрная подпалина и свежие сколы. Все молчали, оглушённые. Эномай первым нашёл голос:

– Юпитер… громовержец… Это… это твой гнев?

– Это не гнев богов, – сказал Спартак, выходя из-за укрытия. Его уши заложило, но лицо оставалось спокойным. – Это знание. Сила, заключённая в пыли. Называйте это как хотите. «Гром с ясного неба». «Дыхание дракона». Но это наше новое оружие.

Крикс подошёл к месту взрыва, потрогал обугленный камень. В его глазах пустота и страх сменились диким, хищным азартом.

– Этой штукой… можно разбить ворота? – спросил он, и голос его дрожал от возбуждения.

– Можно. Если сделать заряд больше и правильно его подложить. Можно обрушить стену. Можно посеять хаос в самом плотном строю. – Спартак обвёл взглядом всех. – Но это наша последняя тайна. Главный козырь. О нём не должно узнать ни один посторонний. Леонтий, Махар, вы будете отвечать за производство… «громового пороха». Вам в помощь – пять самых молчаливых и надёжных людей. Выбирайте сами. Но если кто-то проболтается – умрёте все.

В тот день Весувианский легион приобрёл не просто новое оружие. Он приобрёл сакральное знание, доступное лишь жрецам нового культа, адептами которого стали закопчённый грек и впечатлительный сириец. Слух о «громе с ясного неба» быстро разнёсся по лагерю, обрастая легендами. Говорили, что Спартак призвал на помощь циклопов, и те вырвали кусок скалы и швырнули его с такой силой. Это укрепляло миф о полубожественном статусе вождя, но также рождало и суеверный страх.

В последующие дни Спартак усилил тренировки. Теперь они отрабатывали не только строй и манёвры, но и действия в условиях «огня и дыма». Он учил их не бояться собственного оружия: закладывали дымовые шашки (простая смесь сырого мха, влажных листьев и того же пороха без селитры) и учились атаковать сквозь завесу, ориентируясь на звуки и заранее заданные направления.

А внутреннее давление, тень с севера, тем временем росла. Оно начало проявляться не только в ощущениях, но и в снах.

Однажды ночью Спартаку приснилось, что он стоит на берегу широкой, медленной реки. Вода в ней была густой и тёмной, как кровь. С противоположного берега на него смотрели бесчисленные лица в одинаковых железных шлемах. Безликие, холодные. И над этим войском развевалось не знамя, а гигантская сеть, сплетённая из серебряных нитей. Она медленно плыла через реку, накрывая всё на своём пути, и от её прикосновения вяли травы, и каменели птицы в полёте. Он попытался крикнуть, предупредить, но из горла не выходило ни звука. Проснулся он в холодном поту, с чётким, как приказ, знанием: «Они идут. И они не остановятся, пока не сотрут нас в порошок. Не для победы. Для устрашения всего мира».

Наутро он увеличил число дозоров и отправил самых быстрых разведчиков ещё дальше на север, с заданием под видом бродячих торговцев или пастухов проникнуть в города и слушать: не идёт ли набор в легионы, не стягивают ли к Кампании войска.

Сам же он сосредоточился на укреплении духа своих людей. Он понимал, что техническое превосходство – ничто без стойкой психики. Он начал проводить не только военные советы, но и нечто вроде вечерних собраний у костра, где поощрял людей говорить о том, что они видят в будущем. Не о мечтах вдалеке, а о конкретных шагах завтрашнего дня.

На одном из таких собраний слово взял Дазий, фракиец.

– Командир, мы сидим на горе, как орлы в гнезде. Мы сильны здесь. Но… орёл же не сидит в гнезде вечно. Он летает. Он ищет добычу. Когда мы полетим?

Этот вопрос витал в воздухе давно. Люди окрепли, почувствовали силу. Им стало тесно на вершине вулкана.

– Мы полетим, – уверенно ответил Спартак. – Но полёт нужно рассчитать. Куда? На север, через Апеннины, к Альпам и к свободной Галлии? Или… – он сделал паузу, – …или на юг, где больше богатых городов, больше рабов, готовых к нам присоединиться, и где можно ударить по самому сердцу римской гордости – по Сицилии, по житнице Рима?

В рядах слушающих произошло мгновенное размежевание. Галлы во главе с Криксом зашумели:

– На север! К Альпам! Домой! – кричали они.

Италики, греки, выходцы с Востока смотрели на юг. Там было тепло, там были знакомые земли, там можно было поживиться.

– На севере – свободные племена! Они присоединятся к нам! – горячился Крикс, вскакивая.

– На севере – дикие горы и озлобленные германцы, которые режут всех подряд! – парировал Эномай, желавший скорее не к галльским холмам, а к возможности осесть где-нибудь в плодородной долине.

– На юге нас ждёт море! И флот Рима! – крикнул кто-то.

– На юге – золото и слава! – ответил другой.

Назревал первый серьёзный раскол, и Спартак чувствовал его не только умом, но и той самой мистической «тенью», которая теперь будто простирала свои щупальца внутрь его лагеря, раскалывая единство. Он поднял руку, и спор стих.

– Мы примем решение. Но не сегодня. И не под влиянием винных паров или тоски по дому. Мы примем его на военном совете, когда разведка вернётся и мы увидим всю картину. А сейчас – дисциплина. Единство. Помните: пока мы вместе – мы непобедимы. Рим ждёт, когда мы сами перегрызём друг другу глотки. Не дадим ему такого удовольствия.

Его слова подействовали, но трещина была обозначена. Крикс ушёл, хмурый и недовольный. В его глазах Спартак увидел не просто спор о маршруте. Он увидел начало сомнений в самом главном – в его праве единолично вести их к цели, которую он сам до конца не определил.

Через несколько дней вернулись разведчики. Новости были тревожными. Из Рима действительно выступил отряд под командованием претора Публия Вариния. Опытный, хоть и не гениальный военачальник. Он вёл с собой два легиона, усиленные вспомогательными войсками – около десяти тысяч человек. И шёл он не спеша, методично, укрепляя посты на дорогах, словно не гнался за мятежниками, а загонял их в гигантскую, неспешно сжимающуюся ловушку.

Но это была не та «тень». Спартак это понял сразу. Вариний был угрозой, но предсказуемой. Тень же, давящая на сознание, была связана с другим. И она приближалась.

И тогда с ним случилось нечто, что стёрло последнюю грань между трезвым расчётом Алексея и мистическим ощущением Спартака.

Он проверял новые, более прочные горшки для «громовых зарядов», которые делал Эномай. Вдруг, в самый разгар дня, его накрыла волна дурноты. Земля ушла из-под ног, звуки лагеря стали глухими, как из-под воды. Перед глазами поплыли видения, но на этот раз не смутные, а чёткие, как память.

Он видел не себя, а как бы со стороны. Высокий, холёный римлянин в белоснежной тоге, но с лицом полководца, стоял на склоне холма. Его глаза, холодные и жадные, смотрели на горевший где-то вдалеке посёлок. Не с гневом, а с удовлетворением бухгалтера, подсчитывающего прибыль. Этот человек поднимал руку, и по его сигналу центурион выводил из строя десяток своих же солдат. Жребий… децимация. И лица этих обречённых, не понимающих, за что, но покорных железной дисциплине…

Потом образ сменился. Тот же римлянин, но в доспехах, смотрел на гигантский вал, пересекающий перешеек. Инженерное чудо, построенное за рекордное время. И за этим валом – не армия, а загнанный в угол зверь. И в глазах римлянина – не триумф воина, а холодное удовольствие охотника, который наконец-то загнал дорогую дичь в приготовленную клетку.

Спартак очнулся, опираясь о стену кузницы. Сердце колотилось, как в лихорадке. Эномай и ещё несколько человек смотрели на него с испугом.

– Командир! Ты в порядке? Ты побледнел…

– Вода, – хрипло попросил Спартак. Ему поднесли бурдюк. Он отпил, и мир постепенно вернулся в фокус. Но знание осталось. Жгучее, неоспоримое.

Марк Лициний Красс. Он уже в пути. И он принесёт с собой не войну. Он принесёт машину уничтожения. И первую свою жертву в этой машине он принесёт ещё до встречи с нами, чтобы закалить её в безусловном послушании и страхе.

Это было больше, чем интуиция. Это было знание. Как будто дух самого времени, сама ткань истории, прошедшей и будущей, на мгновение приоткрылась ему, чтобы показать главного антагониста. Не потому, что он был ясновидящим. А потому, что в нём, в этом слиянии двух душ, образовалась некая трещина, щель, через которую просачивалось то, что обычный человек ощутить не мог.

С этого момента он стал не только стратегом. Он стал провидцем в собственных глазах. И это знание обрекло его на тяжелейший выбор: как готовиться к угрозе, о которой не могут знать даже его ближайшие соратники?

Он собрал Крикса и Эномая и рассказал им о Варинии, опустив видения о Крассе.

– Два легиона. Десять тысяч. Они хотят взять нас в осаду и заморить голодом. Мы не можем этого допустить.

– Значит, нужно бить их по частям, пока они не собрались, – мгновенно отозвался Крикс, жаждущий действия.

– Нет, – сказал Спартак. – Мы не будем бить их по частям. Мы заманим их сюда, к подножию. И устроим им такой приём, что Рим десять лет будет рассказывать о нём страшные сказки. Мы используем нашу землю. Нашу гору. И наше новое оружие.

Он разработал план, который был дерзок до безумия. Он приказал искусно ослабить охрану одной из троп, ведущих наверх, создав видимость, что её плохо сторожат. Одновременно с этим он начал готовить на склонах Везувия «сюрпризы»: замаскированные ямы-ловушки, завалы, которые можно обрушить в нужный момент, и позиции для метателей «огненных горшков» и, на самый крайний случай, «громовых зарядов».

Но пока шла подготовка, Крикс, всё больше заражённый идеей похода на север, начал действовать самостоятельно. Без ведома Спартака он отправил нескольких своих доверенных галлов в разведку именно в северном направлении, чтобы найти самый лёгкий путь через горы. И однажды эти галлы не вернулись. Попали в засаду отряда Вариния. Одного убили, двоих взяли в плен.

Когда Спартак узнал об этом от своего собственного разведчика, ярость его была холодной и беззвучной. Он вызвал Крикс в свою палатку. Тот вошел, уже готовый к обороне.

– Ты послал людей на север. Без моего приказа. Из-за этого трое либо мертвы, либо под пытками выдают всё, что знают о нас.

– Мои люди! Я имею право! – взорвался Крикс. – И мы должны знать, куда отступать, когда римляне прижмут!

– Отступать? – Спартак встал. Его фигура, казалось, заполнила всю палатку. – Кто сказал тебе об отступлении? Мы готовимся дать бой!

– Бой здесь? На этой проклятой горе? Это самоубийство! Нас заблокируют и сотрут в порошок! Нужно уходить, пока есть время! В Галлию! Там наши братья! Там свобода!

– Свобода? – голос Спартака стал опасным шёпотом. – Ты думаешь, в Галлии нас ждут с распростёртыми объятиями? Они увидят толпу оборванных беглых рабов, за которыми гонятся римские легионы, и захлопнут перед нами ворота! Или продадут нас Риму за обещание мира! Свободу не дарят, Крикс. Её завоёвывают. И завоевать её можно, только сломав хребет тому, кто её отнял. Здесь. В Италии. У всех на виду!

Их спор был не просто тактическим разногласием. Это была битва двух мировоззрений: прагматичного, нацеленного на тотальную войну с империей (Спартак) – и instinctive, рвущегося к родным пенатам, к простому, понятному спасению (Крикс).

– Ты ведёшь нас к гибели, фракиец! – крикнул в итоге Крикс, уже не сдерживаясь. – Ты играешь в полководца со своими построениями и горшками с вонючей дымной дрянью! Но в итоге мы все сложим головы за твоё тщеславие!

– Выйди, – тихо сказал Спартак. Больше он не повышал голоса. Но в его тишине было больше угрозы, чем в любом крике.

Крикс, побагровев, выскочил из палатки.

Эномай, бывший свидетелем сцены, тяжело вздохнул:

– Он не слушается. Он уведёт своих галлов. Их почти треть лагеря.

– Я знаю, – сказал Спартак, глядя на щель в пологе палатки, в которую ушёл Крикс. Его внутреннее «чутьё», обострённое недавними видениями, ясно показывало ему эту развилку. Это был тот самый исторический раскол. И теперь он должен был решить: попытаться силой удержать Крикса, вызвав гражданскую войну внутри лагеря, или… отпустить. Использовать его уход как часть своего плана.

Мысль была циничной, стратегической, достойной Алексея Вяткина. Если Крикс уйдёт на север, он оттянет на себя часть сил Вариния. Станет отвлекающим манёвром, живым щитом. Многие из его галлов погибнут. Но это ослабит римлян перед решающим сражением на Везувии и очистит лагерь от потенциально ненадёжного элемента.

Но другая часть, та, что была просто Спартаком, фракийцем, содрогалась от этой мысли. Это были его люди. Его братья по несчастью. Послать их на смерть…

Он закрыл глаза. Перед ним снова встал образ холодных глаз Красса и серебряной сети, плывущей через реку крови. Нельзя было быть мягким. Нельзя было позволить чувствам погубить всех. Война – это выбор меньшего зла. Всегда.

– Пусть идёт, – тихо сказал он Эномаю. – Но мы не поможем ему. И не попрощаемся. Он выбрал свой путь. Мы выберем свой. Готовь людей. Вариний уже близко. И наша настоящая война… она начинается не с ним. Она уже идёт. И мы должны в ней выстоять. Любой ценой.

Этой ночью Спартак снова не спал. Он стоял на краю кратера, и ветер, дувший с севера, нёс теперь не только предчувствие, но и горький вкус грядущей разлуки и крови, которую ему предстояло пролить – и вражеской, и, возможно, братской. Он был больше не просто человеком. Он стал оружием, стратегией, провидением. И эта ноша была тяжелее любых лат. Но сбросить её он уже не мог. Потому что за его спиной спали тысячи тех, чьи мечты – о тишине, о семье, о красоте, о просто куске своей земли – теперь целиком зависели от него. И от его готовности стать не только их богом и дьяволом для врагов, но и холодным, расчётливым палачом их собственных иллюзий.