Читать книгу Похоже, я попала 4 - Вадим Фарг - Страница 6

Мы не смогли уйти далеко. Выбравшись из каменной могилы, где чуть не остались навсегда, мы сделали от силы сотню шагов по скользким камням. Мои ноги, дрожавшие от усталости и пережитого ужаса, просто подо мной подломились. Я бы точно рухнула лицом в мокрую грязь, если бы Иван не оказался рядом. Его сильная рука перехватила меня за талию, не дав упасть.

Он ничего не сказал, даже не посмотрел на меня. Просто подхватил на руки, легко, словно я была не тяжелее мешка с сушёными травами, и понёс. Я хотела было запротестовать, сказать, что пойду сама, но сил не было даже на это. Я просто обмякла в его руках, уткнувшись носом в его мокрую куртку. Он донёс меня до небольшого укрытия под нависшей скалой. Здесь ветер не так злобно завывал и не хлестал по лицу ледяными каплями.

Иван осторожно опустил меня на землю. Я привалилась спиной к холодному камню, и меня тут же накрыла всепоглощающая пустота. Будто из меня выкачали весь воздух, вынули все силы, оставив только дрожащую, измождённую оболочку. Глаза слипались сами собой. Последнее, что я почувствовала, – это как Иван сел рядом, так близко, что от него шло тепло, и моя голова сама собой, без всякого разрешения, склонилась ему на плечо. Я провалилась в сон мгновенно, как в омут.

Но даже там не было покоя.

«Ната! Ната, проснись! Тревога! Подъём! – отчаянно верещал в моей голове Шишок. Его паника билась о стенки моего черепа, как обезумевший мотылёк о стекло. – Не время спать! Этот блестящий предатель, этот ходячий самовар, может вернуться! С подмогой! Притащит целую армию железных тараканов с пилами вместо ног! А мы тут сидим! Голодные, холодные! У меня все чешуйки отсырели, я скоро мхом покроюсь! И есть хочу! Ужасно хочу есть! Тот жирненький кабан, которого ты, бессердечная, не дала зажарить, сейчас кажется мне вершиной кулинарного искусства! Ната, вставай! Нужно бежать!»

Я что-то недовольно простонала, пытаясь отмахнуться от его писклявого голоса, но он и не думал униматься.

«Хватит дрыхнуть, ленивая ведьма! Мой гениальный мозг уже придумал три варианта отступления! План А: мы бежим очень быстро. План Б: мы маскируемся под кусты и ждём, пока они пройдут. План В, мой любимый: мы ищем ближайшую таверну с горячими пирожками и там разрабатываем новый, ещё более гениальный план! Ну же! Нас убьют, съедят, разберут на запчасти, а ты спишь! Это возмутительно! Я требую немедленной эвакуации и двойной порции орехов за моральный ущерб!»

И тут, сквозь ватную пелену сна, я услышала другой голос. Тихий, хриплый, но абсолютно реальный.

– Заткнись, колючка. Она устала.

Я вздрогнула так, словно меня ткнули чем-то острым, и рывком открыла глаза. Голова гудела, как растревоженный улей. Я всё ещё сидела, прислонившись к Ивану. Он не шевелился, смотрел прямо перед собой, на серую стену дождя. Кто это сказал? Может, мне просто приснилось?

Но что-то было не так. В моей голове воцарилась оглушительная, совершенно непривычная тишина. Шишок молчал. Он не просто затих, он будто испарился. Я никогда не испытывала ничего подобного. Это было так же странно, как если бы у меня вдруг пропала рука.

Я медленно, боясь пошевелиться, подняла голову и посмотрела на Ивана.

– Что… что ты сейчас сказал?

Он повернул ко мне своё лицо – измученное, бледное, с глубокими тенями под глазами. Посмотрел на меня долгим взглядом, потом почему-то перевёл его куда-то мне на макушку, где обычно сидел Шишок, и снова на меня.

– Я сказал ему, чтобы он замолчал, – просто ответил он, будто в этом не было ничего необычного.

До меня доходило медленно, как до жирафа.

– Кому… ему?

Иван тяжело вздохнул, так, будто ему приходилось объяснять очевидные вещи маленькому ребёнку.

– Тому, кто у тебя в голове без умолку верещит про орехи и пирожки.

Мир качнулся. Я уставилась на него во все глаза, не в силах произнести ни слова. Он… слышит? Он слышит Шишка? Но как? Этого же не может быть! Шишок – это часть меня, мой внутренний голос, моя личная шиза, если хотите! Его никто не может слышать!

«Он… он меня слышит? – наконец подал признаки жизни Шишок. Его мысленный голос был не громче писка комара. В нём смешались шок, ужас и крайняя степень изумления. – Этот хмурый волчара… слышит меня? Но… как?! Я же нематериален! Я – плод твоего воображения! Или нет?.. Ната, у меня экзистенциальный кризис! Кто я?!»

– Ты… ты его слышишь? – пролепетала я, ткнув пальцем в собственную голову.

Иван кивнул.

– Не всегда. Началось после Медовухи, когда ты меня лечила. Сначала просто шум в голове, как будто кто-то плохо говорил или с рукой рот зажал. А сейчас… – он снова бросил быстрый взгляд на мою макушку. – Сейчас я слышу его почти так же отчётливо, как тебя. Особенно когда он паникует. А паникует он, кажется, постоянно.

Я сидела, оглушённая этим открытием. Моя сила. Моя «живая» сила, которой я латала его раны, кажется создала между нами какую-то связь, протянула невидимую ниточку. И по этой ниточке, как по телеграфу, теперь передавались вопли моего фамильяра.

– А…, а меня? Мои мысли ты тоже слышишь? – с ужасом спросила я, лихорадочно пытаясь вспомнить всё, о чём я думала в его присутствии. Неужели он знает, что я думаю о его плечах или о том, какой он молчаливый и надёжный? Щёки вспыхнули.

К моему огромному облегчению, он покачал головой.

– Нет. Твои – нет. Только когда тебе очень больно или очень страшно. Тогда чувствую. Как волну. А этот… – он снова кивнул на мою голову, – этот орёт без умолку.

В моей голове снова воцарилась тишина. Шишок, кажется, упал в обморок от потрясения.

Осознание обрушилось на меня, как тот камнепад в пещере. Я смотрела на Ивана, и он больше не казался мне просто союзником или случайным спутником. Он стал… ближе. Он знал мою самую странную и сокровенную тайну. Он слышал моего невидимого друга.

И это почему-то не пугало. Наоборот. Впервые за всё время нашего путишествия в этом мире я почувствовала, что я не совсем одна со своим безумием.

Иван, заметив, как я на него смотрю, неловко кашлянул и отвёл взгляд.

– Ты не бойся. Он хоть и болтливый, но иногда дельные вещи говорит. Про пирожки, например.

Я не выдержала и рассмеялась. Тихо, слабо, почти беззвучно, но это был настоящий смех. Смех сквозь слёзы усталости и облегчения. Иван посмотрел на меня, и в уголках его суровых губ тоже промелькнула тень улыбки.

Мы сидели в тишине под нависшей скалой, слушая, как дождь барабанит по камням. Наш странный союз только что стал ещё более странным. И, кажется, намного крепче. Моя сила не только ломала проклятья и заживляла раны. Она связывала. И эта мысль согревала лучше любого костра.

* * *

Мы сидели у крошечного, едва чадящего костерка. Я с огромным трудом развела его из сырых веток, и теперь он больше дымил, чем грел. Но хоть что-то. Огонёк отгонял совсем уж беспросветный мрак и давал глазам точку, в которую можно было упереться взглядом, чтобы не сойти с ума от окружающей темноты. Дождь наконец-то перестал, но с мокрых еловых лап всё равно монотонно капало: кап-кап-кап. Этот звук только подчёркивал звенящую тишину, которая навалилась на нас после суматошного побега.

Иван молча протянул мне флягу. Я сделала пару глотков. Вода была ледяной, с привкусом металла, но она помогла промочить пересохшее от пыли и горечи горло. Я вернула флягу. Он пил жадно, и я видела, как дёргается кадык на его шее. Рана на плече, которую я кое-как промыла и перевязала последним чистым куском ткани, явно болела. Яд механических тварей был не смертельным, но он вытягивал силы, как и проклятье, которое всё ещё сидело в его крови, делая его слабее.

– Ну и что теперь? – спросила я, просто чтобы нарушить это гнетущее молчание. Вопрос повис в сыром воздухе, тяжёлый и беспомощный. Куда идти? Что делать? Мы провалили всё, что только можно. Нас обвели вокруг пальца, как детей, заманили в ловушку и чуть не похоронили заживо.

– Найти этого Добрыню, – глухо прорычал Иван, и в его голосе было столько ярости, что я невольно поёжилась. – И оторвать ему его сияющую башку.

«Полностью поддерживаю! – тут же пискнул в моей голове Шишок. Он, кажется, пришёл в себя после пережитого ужаса и теперь сидел у меня на плече, пытаясь распушить свои отсыревшие чешуйки. – А потом выпотрошить его карманы! У таких блестящих героев наверняка припрятаны вяленое мясо и орешки в меду! Это будет справедливая компенсация за моральный ущерб и испорченную причёску!»

Иван поморщился и потёр висок, будто у него и впрямь разболелась голова от фамильяра, которого он теперь слышал.

– Даже сейчас он не замолкает, – пробормотал он себе под нос.

Я горько усмехнулась. Да, к этому новому обстоятельству нам всем ещё предстояло привыкнуть.

– Дело не в Добрыне, – сказала я, качая головой. – Он просто… кукла. Красивая приманка. Он отвлёк нас. Зачем? Чтобы мы не мешали настоящему злодею, Громобою.

– Значит, план не меняется, – упрямо повторил Иван, глядя на меня исподлобья. – Найти гору. Найти Горыныча. Убить.

– Нет! – я почти выкрикнула это слово, и оно прозвучало слишком громко в ночном лесу. – Ты не понимаешь! Мы не можем просто прийти и убить его! Вся эта ловушка… Она была не для того, чтобы нас уничтожить. Она была для того, чтобы мы потеряли время. Чтобы страх в деревнях стал ещё сильнее. Добрыня ведь не просто предатель. Он – часть оружия. Сначала он даёт людям надежду, а потом, когда он исчезнет, а гроза не прекратится, их отчаяние станет в сто раз глубже. Они просто сломаются.

Я вдруг вспомнила слова Яги, сказанные так давно, что казались отрывком из чужого сна. О Равновесии. О том, что нельзя просто вырвать одну нить, не повредив всё полотно. Нельзя лечить болезнь, просто отрубая то, что болит.

– Мы пытаемся драться с грозой, Иван. Понимаешь? Это всё равно что пытаться кулаками разогнать тучи. Бесполезно. Гроза – это не он сам. Это то, что он создаёт. Его сила не в молниях и не в громе, а в том, что чувствуют люди внизу. В их страхе. Он питается этим страхом, как вампир кровью.

Иван хмуро смотрел на меня, пытаясь уловить мою мысль. Для него, воина, всё было просто: есть враг – есть топор. А я тут рассуждаю о каких-то чувствах.

«Она дело говорит, бородатый, – неожиданно серьёзно встрял Шишок. – Это как с орехами. Можно, конечно, пытаться разбить скорлупу головой. Лоб расшибёшь, а толку ноль. Но гораздо умнее найти камень и стукнуть как следует. Нужно бить не по скорлупе, а по самому слабому месту!»

Иван вздрогнул и бросил на меня удивлённый взгляд, будто не мог поверить, что согласен с колючим паникёром в моей голове.

– И что ты предлагаешь? – наконец спросил он с ноткой ехидства. – Вернуться в деревню и раздавать твои травяные отвары от страха?

– Да, – твёрдо ответила я, глядя ему прямо в глаза. – Именно так. Мы не можем победить Громобоя, пока он сидит на своей горе, жирный и довольный, и питается людским ужасом. Мы должны перекрыть ему кислород. Лишить его еды. Мы должны вернуться к людям и заставить их перестать бояться.

Я сама испугалась своих слов. Это звучало как чистое безумие. Как можно приказать людям не бояться, когда над их головами день и ночь гремит гром и сверкают молнии, готовые испепелить их дома?

– Мы дадим им «Зелье Тихого Неба», – продолжила я, лихорадочно соображая на ходу, цепляясь за эту идею, как утопающий за соломинку. – Оно притупит панику, прояснит разум. Но этого мало. Им нужна… надежда. Настоящая, а не фальшивая, как улыбка Добрыни. Им нужно что-то, что заставит их поднять головы и посмотреть на небо без ужаса.

– И что же это? – скептически спросил Иван, подбрасывая в костёр веточку.

Я не знала. Но я чувствовала, что ответ где-то рядом. Что нужно сделать что-то простое, но очень важное. Что-то, что покажет этим забившимся по подвалам людям, что они не одни. Что борьба ещё не проиграна.

– Я не знаю, – честно призналась я, опустив плечи. – Но мы должны попробовать. Мы ударим не по Громобою, а по его тени. По страху. Ослабим его. Заставим его голодать. А когда он ослабнет от голода, вот тогда… – я посмотрела на огромные, сильные руки Ивана, сжимавшие рукоять топора, – вот тогда придёт твоё время.

Он долго молчал, глядя в огонь. Я видела, как в его голове борются привычная прямолинейность воина и новая, чуждая ему логика. Наконец он медленно кивнул.

– Хорошо, ведьма, – сказал он, и в его голосе уже не было насмешки. – Попробуем по-твоему. Попробуем лечить тень. Но если это не сработает, я всё равно пойду на ту гору. И мне будет плевать, сильный он или слабый.

Я кивнула в ответ. Это было справедливо.

У нас появился новый план. Странный, сложный, почти невыполнимый. Мы больше не собирались штурмовать крепость. Мы собирались устроить диверсию в тылу врага – в душах испуганных, отчаявшихся людей. И это, кажется, была самая опасная битва из всех, в которых мне доводилось участвовать.