Читать книгу Избегая сингулярность - Виктория Максимовна Горбылова - Страница 3

– Пульс девяносто.

Перед глазами космос. Тёмный и бескрайний. Где-то в миллионах лет от взгляда Игоря сейчас взрывается Сверхновая, гибнут и рождаются планеты, летят метеоры.

– Семьдесят, – незнакомый голос отчего-то начинает дрожать.

В космосе нет звука. Лишь убийственная тишина, которая начинает кричать, когда Игорь пытается осознать происходящее.

– Пятьдесят три.

Юноше страшно, он глохнет от тишины, в которой на самом деле сотни звуков. Он слышит взволнованный голос, разрывающий барабанные перепонки, слышит суету в сотнях километров от своей души, и наконец открывает глаза.

– Пульса нет.

Почему нет? Игорь чувствует, как сердце в его груди разрывается, будто жаждет что-то сообщить, жаждет быть услышанным. Его душа пытается кричать. И собирается это делать до тех пор, пока не потеряет голос.

Сердце жжёт в груди так сильно, точно Игоря сжигают заживо. Но на самом деле оно горит от страха и гнева, от обиды и непонимания.

Виктор. Его звали Виктор. Игорь запомнит это имя навсегда и поклянется, что однажды он отомстит за все, что убило его по осколкам. Если только вспомнит об этом.

– Вениамин. Великолепное имя, не думаешь?

Игорь распахнул глаза от незнакомого ласкового голоса и взглянул на женщину, улыбающуюся ему. Вениамин? Кто это? Зачем она спрашивает это у него?

Из-за спины женщины выглянул высокий мужчина с закатанными рукавами рубашки, из-за которых сразу бросались в глаза худощавые жилистые руки.

– Может быть, Виктор? Победитель. Мой сын должен побеждать всегда.

Игорь затрясся изнутри. Он помнит. Помнит, что поклялся отомстить. Он никогда не забудет его синие, как морская бездна, полная ужасов, глаза.

– Он – сын генерал полковника. Он будет побеждать всегда.

– Хорошо. Пусть будет по-твоему. Вениамин – довольно необычное имя.

***

Вениамин очень долго не отзывался. Потому что его звали Игорь. Он жил с этим именем двадцать шесть лет, что произошло? Он не мог понять. Почему-то мир казался невероятно большим и незнакомым. Он не узнавал ни одного человека рядом с собой, не мог сказать что-то этим людям, чтобы они поняли, что произошла какая-то ошибка. Но постепенно сотня вопросов об ошибке исчезала из русой головы, заменяя их на "Почему папа и мама кричат на меня?", "Почему синяки болят не только в момент, когда папа бьет меня, но и когда я трогаю их?", "Почему я плачу?", "Почему, когда я плачу, у меня так сильно болят глаза?" "А как выглядели глаза Виктора?"

– С днем рождения, пап! – с улыбкой сказал мальчик лет пяти, протягивая к лежащему в кровати мужчине кусок хлеба, покрытый взбитыми сливками.

Алексей нахмурился, убирая в сторону одеяло, и с отвращением, читающимся по складкам на переносице, посмотрел на тарелку.

– И что за дерьмо ты притащил мне в постель?

– Это твой деньрожденный торт! Я не нашел клубнику в холодильнике, зато там были взбитые сливки. Они тоже очень сладкие, я решил, что они подойдут.

Если бы нос Алексея мог выворачиваться наизнанку, когда морщится, то он бы вывернулся после последней фразы сына.

– Быстро убери от меня это! – рыкнул мужчина, бросая свой подарок в Вениамина. – Это отвратительно. Так же отвратительно, как и день рождения. Это праздник для нарциссов, которые хотят потешить свое эго и послушать, какие они хорошие. Если человеку говорить, какой он хороший, даже в день рождения, то он вырастет самовлюбленным кретином. Мир жесток, ты должен запомнить это. Нет никого действительно хорошего. А те, кто говорят, что они или кто-то хороший – наглые лжецы, которые говорят это ради собственной выгоды.

У мальчика раздувались ноздри и жег ком в горле, пока отец пытался разъяснить ему жизненные истины. Потому что если он заплачет перед Алексеем, то тот в сто сорок восьмой раз даст ему пощечину за то, что он повел себя, как слабак, шарящий по помойкам.

– А как же люди, которые любят меня? – Вениамин всеми силами пытался не показывать дрожь в голосе, а уж тем более страх, пытающийся уронить его на колени. – Они тоже будут говорить это ради выгоды?

Алексей застегивал рукава рубашки, исподлобья глядя на отражение в зеркале, которое, судя по выражению лица, в любой момент было готово показать средний палец его обладателю.

– Да кому ты нужен. – с усмешкой, косо посмотрев на мальчика со взбитыми сливками на лице, выдал мужчина.

Вениамин старался не принимать слова отца близко к сердцу, всеми силами старался. Он прижал верхнюю губу к нижней до такой степени, что они побелели, и из-за всех ног побежал в свою комнату, как к единственному и самому лучшему другу. Он очень тихо закрыл дверь, подложив между дверным проемом и закрывающимся механизмом какую-то старую и дырявую, как мышиный сыр, тряпку. Мальчик мечтал подружиться с кем-то, но боялся быть непонятым и униженным. Но единственными людьми, с которыми общался Вениамин, были его мама и папа. И они поступали точно так же, как поступали бы его несуществующие друзья в самом страшном ночном кошмаре.

Мальчик сел на корточки, и из-под пола, осторожно отодвинув треснутую гнилую доску под кроватью, достал маленький самодельный блокнот. Он был очень худым, а как только Вениамин открыл первую страницу – стало видно, что большинство страниц вырваны, а остальные просели от непонятных мокрых пятен, как будто вместе с блокнотом кто-то стоял пару секунд под душем.

Вдруг у Вениамина сработал странный рефлекс – он замер, точно за его спиной притаилась рысь, которая рычит так близко и пугающе, что маленькие светлые волоски на спине мальчика встают дыбом от немого страха. И начал слушать. Ему иногда казалось, что он так сильно вслушивается в ответы отца во время подобных звонков, что если бы микробы могли петь – он с легкостью послушал бы их песни.

– Что за чушь? Если это шутка, то это невероятно гнусная шутка.

Резко, сам не успев понять как, мальчик вздрогнул, а обжигающий горло холодный страх подступил к передним зубам. Отец что-то бросил в стену. И судя по режущему осколками слух звуку – это было стекло.

Вениамин моментально спрятал в своё хранилище блокнот и на цыпочках подбежал к закрытой двери. Он вздрагивал от всех шумов, которые сменялись один за другим и сливались в хаотичные группы, сопровождающиеся явно неприличными сочетаниями слов отца.

В моменте шум резко прекратился, сменившись ужасно пугающей тишиной. Вениамин приоткрыл дверь и одним глазом заглянул в коридор. На полу, сидя на коленях и сжавшись в беззащитный комок, сидел Алексей. Его плечи нервно дергались в сочетании с тихими, едва слышными всхлипами. Но мальчик очень четко услышал их, потому что в таком виде за всю свою жизнь впервые видел родителя.

– Папа? – почти шепотом позвал Вениамин.

Алексей, всё ещё обнимая себя руками, не разгибаясь, повернул голову к сыну. В его глаза бросилось покрасневшее заплаканное лицо. На щеках блестели слезы, которые по виду насквозь прожигали острые скулы.

– Папа, ты плачешь? Почему? Папа, тебе больно плакать? Если бы я плакал, мне было бы больно. Хочешь, я принесу аптечку?

– Уйди. Уйди прочь. И не подходи ко мне.

– Папа, я…

– Прочь, я сказал! – резко и быстро сорвался с губ мужчины хриплый крик.

Холодная дрожь охватила тело мальчика и он, будто ожившая статуя, убежал обратно в комнату.