Читать книгу Душе не давая сгибаться - Владарг Дельсат - Страница 11

«Здравствуй, папка!

Наконец-то письмо от тебя! Я рада, что ты здоров и бьёшь проклятого фашиста! Мы с мамой тоже здоровы. Знаешь, вчера я впервые оказалась в операционной! Правильно я решила в хирурги идти, очень мне это дело нравится, поэтому я буду хорошо учиться, чтобы ты мог мной гордиться! Так хочется, чтобы война поскорей закончилась…»

Будильник звенит как-то заполошно, по-моему. Я вскакиваю, в первый момент даже и не вспомнив, отчего в такую рань-то. Время суток определить сложно – светомаскировка. Надо папино поручение выполнить не забыть, потому что он лучше знает, как поступать правильно. С такими мыслями я приступаю к ежедневному занятию, ведь мне скоро на вокзале быть надо.

Наверное, мы начали привыкать, хотя на воздушные тревоги ещё заторможенно реагируем, но я уже знаю, где у нас бомбоубежище. На чердаке, кстати, есть вода и песок на случай пожара. Ленка в дружинницы записалась, а нас многое не касается – мы медики. Оказывается, есть распоряжение беречь медиков, вот нас и берегут, потому что мы считаемся на боевом посту. И я тоже, поэтому медицинская школа согласна на то, что – потом. Константин Давыдович говорит, что сам всему научит, только экзамены сдать надо будет.

Вчера меня много хвалили, а ещё учитель сказал, что пора меня к самостоятельной работе допускать, раз я такая ответственная. Из чего был сделан вывод об ответственности, я не знаю… А ещё к нам вечером домуправ приходил – улыбчивый старичок – ему уточнить надо было о нас. Узнав, что мы с мамой в больнице работаем, сразу же распрощался. Мне, кстати, в больнице рассказали, что я теперь мобилизованная, хоть и несовершеннолетняя.

К завтраку я выхожу уже одетая, ожидаемо маму увидев, хоть и не хотела бы её беспокоить, но это же мама. Она, конечно же, всё помнит, и я очень этому рада. Мама очень по-доброму на меня смотрит, увидев сейчас. Она, конечно, не отдохнула, но встала ради меня.

– Доброе утро, Лерочка, – ласково произносит она. – Хорошо спала после вчерашнего?

– Ты знаешь, мамочка… – я даже задумываюсь на мгновение. – Очень даже неплохо, только…

– Алексей снился? – она будто бы мысли читает!

– Да… – тихо отвечаю я, совершенно смутившись, потому что не могу себе объяснить подобного.

– Это хорошо, дочка, – мама вздыхает, – пусть у него кто-то будет. А дружба это или ещё что – потом узнается.

Вот эта мамина фраза заставляет призадуматься. Это, правда, завтраку не мешает, но заставляет думать об Алексее совсем иначе. Я всё думала же, как сама к нему отношусь, а о нём-то и забыла! А он сирота, и сегодня, наверное, на фронт отправляется. Кто знает, что его там ждёт… Буду ему подругой или, может, сестрёнкой, ведь это же плохо, когда совсем никого. Если Алексей будет знать, что я его жду, то ему же легче будет? Папа всегда говорил: «Любому очень важно, чтобы у него кто-то был». Может быть, мама имеет в виду именно это? Тогда я буду!

Закончив с едой, бросив взгляд на часы, начинаю собираться быстрее. Когда вернусь, надо будет выполнить папино распоряжение – снять стёкла, не везде, но снять, и заменить их фанерой. Воздушная тревога уже была, может случиться и настоящая. Как она бывает, я не знаю, конечно, но если папа сказал, что нужно заменить стёкла, то так и сделаю.

В газете писали о том, что полоски бумаги и газеты надо на стекло наклеить. Значит, стёкла могут разбиться, а фанера не разобьётся. Она с одной стороны чёрной краской окрашена, поэтому будет удачно для светомаскировки, и лампочку с улицы видно не будет. Надо будет, кстати, проверить, или попросить кого проверить… А сейчас уже убегать нужно.

– Документ не забудь, – напоминает мне мама, на что я благодарно киваю.

В больнице мне выдали, потому что я ж несовершеннолетняя, паспорта у меня нет. А там написано, что я младшая медицинская сестра отделения хирургии детской больницы имени Раухфуса. Место проживания и даже моя фотокарточка имеется. В Ленинграде же военное положение, поэтому патрулю нужно обязательно быстро установить, кто я и откуда. Мне так тётя Лена объяснила, и я приняла это объяснение.

Жаль, что не услышала утреннюю сводку, наверное, на вокзале услышу, а сейчас меня уносит пустой трамвай по уже знакомому маршруту. Один и тот же, получается, у меня маршрут почти. Сейчас у нас раннее утро воскресного дня, но вот ощущения праздника нет совсем. Начавшаяся война, все известия последних дней, да и объявления о строительстве укреплений отменили все праздники до конца войны.

На нашу страну напал враг! Страшный, коварный, подлый! Но наверняка германские рабочие и крестьяне обязательно поднимут восстание, чтобы свергнуть тех, кто напал на первое в мире государство, построенное такими же, как они. Ведь не зря же по радио говорили, что войну нам навязали всякие буржуи, купающиеся в крови трудового народа. Поэтому надо ещё немного подождать, ведь наше дело правое!

Я смотрю в окно, сидя в пустом вагоне, а за ним совершенно изменившийся всего за неделю постепенно становящийся любимым Ленинград. Колыбель Революции, город Ленина, снова, как и много лет назад, готовится к бою. Это хорошо заметно по мешкам, закрывающим нижние витрины, по тому, как маскируют здания, то здесь, то там можно строительные леса увидеть… Фашисты наверняка постараются уничтожить красоту, ведь они физически не переносят ничего красивого. Об этом и на собрании говорили, что фашисты от настоящей красоты злятся страшно, просто бесятся, и потому всё хотят поскорее уничтожить.

Трамвай приближается уже к нужной остановке, она у него конечная, по-моему, уже и цель моего путешествия видна. Я не знаю, куда именно нужно, но, думаю, найду. С этими мыслями и выхожу в раскрывшиеся передо мной двери. Спешу в сторону знакомого уже здания, мы, кажется, тоже на Балтийский приезжали, так что место не так чтобы совсем чужое, да и похожи все вокзалы один на другой.

– Гражданка, предъявите документы! – слышу я требовательный голос, удивлённо разворачиваясь в сторону внезапно обнаруженного патруля. Двое моряков с винтовками мне кажутся просто огромными.

– И чего ты её остановил, девчонка совсем! – сердится высокий моряк на своего товарища, но тут я протягиваю документ, и патрульный мгновенно меняется.

– Что тут? – интересуется как-то оказавшийся позади меня командир, появляясь передо мной. – Заняться нечем?

– Это медсестра, товарищ капитан-лейтенант, – протягивает мой документ один из моряков. – Наверное, своего провожать прибежала. Разрешите?

Какое-то чудо, по-моему, происходит. Патрульные выглядят вполне обычно, только повязки красные показывают, что они не просто так с винтовками погулять вышли. Но как только узнают, что я медсестра, сразу же очень вежливыми становятся, а командир даже разрешает меня проводить туда, где Алексей… Они со мной обращаются так, как будто я сестра им или подруга близкая. Интересно, отчего так?

***

Алексея я вижу издали, рванувшись в ту сторону, но флотский командир придерживает меня, махнув кому-то рукой. Вокруг много людей, стоят моряки… Ой, они в строю же стоят! Нельзя их трогать, когда в строю, и подбегать нельзя. К нам уверенно подходит другой командир в чёрном… кажется, это «бушлат» называется. Он от других отличается только петлицами и нарукавным знаком. На рукаве у него звёздочка желтая и двойная полоска, а в петлицах… Три кубаря, значит, старший лейтенант. Только я читала, что во флоте нет такого, чтобы одновременно и то, и другое. Наверное, это что-то означает, только непонятно, что.

– Чем могу помочь? – интересуется товарищ старший лейтенант у начальника патруля.

– Разреши сестричке с родной душой попрощаться? – просит его товарищ капитан-лейтенант. – Который тут твой? – спрашивает он уже меня.

– Вон там, Алексей, – показываю я на только что увидевшего меня курсанта. Алексей сильно удивляется.

– Хорошо, – кивает товарищ старший лейтенант и кричит в сторону строя: – Курсант… Рядовой Найдёнов! Выйти из строя! Ко мне!

Алексей бежит к нам, отдав кому-то скатку и вещмешок, а вот винтовка при нём, не расстаётся он с ней. Это правильно, потому что за утерю оружия и до войны могло быть очень грустно, папа рассказывал, поэтому я очень даже понимаю.

– Видишь, юная совсем, а уже сестра милосердия, – слышу я негромкий разговор за спиной, наблюдая за Алексеем. – Может…

– Парень сирота, – вздыхает товарищ старший лейтенант. – Она у него единственная близкая получается…

И в этот момент Алексей до нас добегает, сразу же принявшись докладывать, но товарищ старший лейтенант его прерывает, на меня кивнув. Он по-доброму улыбается, лишь одно слово бросив:

– Прощайтесь.

Я застываю, глядя на парня, не зная даже, что сказать, а он просто смотрит мне в глаза, как тогда, неделю назад, когда всё только началось. Я же ощущаю себя так, будто заплакать хочу, но Алексей, как очнувшись, берёт меня за руку, отводя к стенке, чтобы на проходе не мешаться.

– А меня в морскую пехоту взяли, – говорит он мне. – Если бы на корабль, а так…

– Зато ты будешь бить проклятых фашистов, – говорю это, а плакать хочется всё горше, но я держусь, не маленькая же. Хоть и чувствую себя, как в детстве, когда папа в первый раз…

– Буду защищать тебя, – улыбается он мне. – А ты… будешь писать?

– Обязательно! – клятвой звучат мои слова. – Каждый день буду, хочешь?

– Очень… – признаётся Алексей… Алёшка… Да что со мной такое?

– Я буду! И ты… Ты тоже пиши, хорошо? – я заглядываю ему в глаза, хоть и сержусь на себя за жалобный тон.

Я не знаю, сколько продлится война, как не ведаю, когда нам выпадет судьба встретиться, но верю сейчас в то, что Алексей не может погибнуть. Изо всех сил верю. Мы говорим сейчас о сущих пустяках, а мне… Мне обнять его хочется, как папу. И, кажется, в какой-то момент я замираю посреди фразы, вдруг подавшись навстречу ему. Миг – и мы в крепких объятиях друг друга. Как брат с сестрой, как друзья, как… Какая разница? Я обнимаю Алексея, а он меня, и мне от этого спокойнее делается. Я чувствую – так правильно. Правильно его обнимать и чувствовать его руки, его поддержку.

– Становись! – звучит команда, а сразу за ней: – По вагонам!

– Не плачь! – просит меня Алёша. – Я вернусь с победой, вот увидишь!

– Я буду ждать! Очень-очень! – мне кажется, какая-то сила разделяет нас сейчас, отнимая его у меня, и не хочу этого! Я ни за что не хочу расставаться с ним, неважно сейчас даже, почему.

Меня почему-то пускают к самому поезду, и Алексей до самого последнего мгновения касается меня своими пальцами. Наши руки соприкасаются, хотя он уже висит на подножке, а глаза неотрывно друг на друга глядят. Паровоз даёт гудок, затем второй, поезд медленно трогается с места, и я делаю шаг. Я не желаю разрывать наш контакт и иду за поездом, всё быстрее и быстрее, а затем уже и бегу за ним.

– Алёша! – кричу я. – Я буду ждать! На нашем месте ждать буду! – сама уже не понимая, что кричу, слышу лишь его голос, полузаглушенный шумом поезда.

Я не слышу, что мне кричит Алексей, останавливаясь в конце платформы. Я машу ему рукой, изо всех сил желая встретиться с ним вновь. Когда он стал мне настолько дорогим? Почему? Моя щека ещё хранит ощущение ткани его бушлата, я чувствую ещё прижавшийся ко мне ремень и плачу… Как будто папа снова уехал, я плачу, не в силах сдержаться.

– Ну что ты, сестрёнка, – слышу я ласковый голос того самого патрульного, который мне так помог. – Всё ладно будет с братишкой. Придёт он с победой домой, там и встретитесь.

– Я верю… – сквозь слёзы киваю я, но всё равно плачу.

– Полевую почту ему скоро сообщат, – произносит флотский командир, который начальник патруля. – Вот и напишет.

– Да, – киваю я, а потом, вытерев беретом слёзы, поднимаю на него взгляд: – Вы со мной, как с родной… А почему?

– А потому, сестрёнка, что ты жизни спасаешь, чем бы ни занималась, – отвечает мне совсем не командир, а другой краснофлотец. – Юная совсем, шестнадцати нет ещё, а работаешь там, где трудно.

И они уводят меня с собой. Я почему-то иду с ними, сама не знаю куда, и кажется мне при этом, что отъезд Алексея вызвал у меня больше эмоций, чем даже папин. Почему я так реагирую, отчего? Мне это совсем непонятно, зато, кажется, что-то понимает флотский командир.

– Это же очень плохо, когда совсем один, – объясняю я ему свой взгляд на ситуацию. – Только не знаю, почему я так…

– Вот так бывает, братцы, – вздыхает краснофлотец, идущий слева.

Только вот мне не говорят, что понимают, а я… Мне почти и всё равно, потому что в груди как-то пусто становится. Кажется, чего расстраиваться, ведь нас – огромная страна, и нет такой силы, что может нас сломить, но… Отчего-то очень грустным оказалось на фронт провожать Алёшу.

– А что такое «морская пехота»? – интересуюсь я у флотского командира. У него, кстати, только на рукаве знак, а в петлицах нет.

– Сейчас война идёт в основном на земле, – объясняет он мне, как маленькой, как мне кажется. – А моряки же хотят тоже побить фашиста? Ну вот им и дают такую возможность.

И вроде бы очень по-детски объяснил, а мне всё понятно стало. И плакать расхотелось, потому что весёлое получается объяснение. Поэтому я благодарю его и уже хочу домой возвращаться, но товарищ капитан-лейтенант просит кого-то «отвезти домой сестрёнку», и я через некоторое время уже на полуторке еду. Ласково они ко мне, как к родной своей…