Читать книгу Операция «Жили-были» - Владимир Новоселов - Страница 3

… в которой выясняется, что пыль – это застывшее время, а двойка по литературе может стать началом великого пути.

Школа № 533 стояла на своём месте прочно, как крепость, осаждаемая ветрами знаний. В этот вторник ветра дули особенно свирепо. Эпицентр урагана находился в кабинете директора, где перед огромным дубовым столом, понурив головы, стояли двое.

– Это не хулиганство, – вздохнул директор, протирая очки краем пиджака. – Если бы вы разбили окно, я бы понял. Стекло можно купить, вставить – и мир снова станет целым. Но вы, господа, покусились на святое. Вы разбили безысходность русской классики.

Петька Рассказов, взъерошенный, с глазами, в которых вечно плясали какие-то искры, шмыгнул носом:

– Мы просто спорили.

– Спорили? – Директор надел очки и посмотрел на них с грустью мудрой черепахи, которая видела всё, даже динозавров. – Рассказов, ты написал в сочинении, что Герасим не утопил собачку, а отрастил ей жабры с помощью древней магии волхвов – и они уплыли в Атлантиду. Это, по-твоему, реализм?

– Это аллегория надежды! – горячо возразил Петька. – Разве может добрый человек погубить друга только потому, что у барыни плохое настроение? Это же предательство ожиданий читателя! Я просто исправил ошибку автора.

– А ты, Говоров? – директор перевёл взгляд на второго мальчика.

Колька Говоров, аккуратно причёсанный, в очках, которые сидели на носу так ровно, словно их горизонт определяли по строительному уровню, пожал плечами.

– Я лишь указал на фактические ошибки Петра. Жабры – это биологический нонсенс, они не могут развиться за минуту. Я переписал концовку с точки зрения Гражданского кодекса. Герасим – материально ответственное лицо. Собака по инвентарной описи проходит как движимое имущество. Утопление казённого имущества – это статья 160 УК РФ, «Присвоение или растрата». Он должен был не топить, а оформить акт передачи на баланс другой деревне.

– Имущество… – эхом повторил директор, снимая очки. – Один превратил трагедию в фэнтези, другой – в юридический фарс. В итоге Марья Петровна пьёт валерьянку. Она говорит, что литература умерла, а вы двое делите наследство.

В кабинете повисла тишина. За окном моросил серый осенний московский дождь, смывая с улиц последние краски лета.

– Наказание будет суровым, но справедливым, – наконец произнёс директор, поднимаясь. – Вы отправляетесь в старый библиотечный архив. Туда, в подвал, в дальний конец коридора, за железную дверь. Нужно разобрать списанные книги. Сложить их в стопки. Пыль протереть. Может быть, в окружении мыслей Пушкина, Толстого и прочих гениев, которых вы так легкомысленно игнорируете, вы поймёте, что слово – это не игрушка и не инструмент. Слово – это… Впрочем, идите. Подумайте о вечном.

Библиотечный архив школы № 533 напоминал пещеру Али-Бабы, только сокровища здесь были иного рода – бесценные истины, которые никто не пытался стащить, потому что дуракам они без надобности, а умные знали, что это тяжёлая ноша. Пахло старой бумагой, клеем и почему-то сушёными яблоками. Света было ровно столько, чтобы различить, где заканчивается пыль и начинается Вечность (ну или хотя бы полное собрание сочинений Гоголя, что, в сущности, одно и то же).

– Ну и зачем? – буркнул Колька, проводя пальцем по корешку какой-то энциклопедии. – КПД нашего труда ниже нуля. Мы просто перекладываем мёртвый груз из точки А в точку Б.

– Ты ничего не понимаешь, – прошептал Петька, оглядываясь. – Это же кладбище историй. Тише! Слышишь?

– Что? Вентиляцию?

– Нет. Они шепчутся. Книги, которые никто не читает, начинают разговаривать сами с собой. От обиды.

Петька подошёл к огромному шкафу, который, казалось, держался только на честном слове и паутине. Честное слово, судя по всему, давал ещё при царе Горохе какой-то совестливый столяр, и шкафу было просто стыдно развалиться на глазах потомков, хотя физика давно намекала, что пора.

– Вот представь, – начал он, постукивая пальцем по пыльному дереву, – что, если этот шкаф – не шкаф вовсе? Что, если это портал? Ты открываешь дверцу, а там… Нарния! Или Хогвартс! Или…

– Или швабра, – перебил Колька, дёргая ручку. – Замок заел. Ржавчина. Окисление металла. Нужна смазка.

Но замок не был ржавым. Он был просто старым и хитрым. Дверца скрипнула – но не противно, а как-то музыкально, словно виолончель взяла низкую ноту. Шкаф открылся.

Внутри не было швабры. Там не было полок. Там была темнота – не пустая, а густая, бархатная, пахнущая чернилами и морем. Из этой темноты, поправляя галстук, шагнул человек.

Он был похож на всех учителей сразу и ни на кого конкретно. В его бороде запутались крошки от ластика, а в кармане пиджака торчало сразу пять перьев.

– Опаздываете, молодые люди, – сказал он голосом, в котором слышался звонок на перемену. – Сюжет уже начал сворачиваться, как прокисшее молоко, а они тут про окисление металла рассуждают.

– Вы кто? – Колька отступил на шаг, инстинктивно высматривая план эвакуации. – Вы здесь работаете? Согласно штатному расписанию…

– Я здесь живу. Профессор Школьников Иван Андреевич, – улыбнулся незнакомец, возникший из полумрака. Он сунул руку в карман, вытащил измятый тетрадный листок в клеточку и разгладил его на ладони. – Так-так… Дело о покушении на классику. Вы те самые бунтари, что пытались отменить утопление Муму?

Колька покраснел:

– Я просто доказал, что это растрата… И закон Архимеда…

– А я просто написал, что жабры – это выход, – тихо добавил Петька. – Если верить по-настоящему.

– Вот! – профессор поднял палец вверх. – Один пытался спасти героя с помощью Уголовного кодекса, другой – с помощью магии. Сухарь и мечтатель. Идеальная команда спасителей сюжетов.

– Я не сухарь, я прагматик, – обиделся Колька.

– А я не спаситель, я просто хотел как лучше, – вздохнул Петька.

– Одно другому не мешает, – профессор Школьников щёлкнул пальцами.

Пыльные рулоны старых географических карт в углу вдруг развернулись, переплелись меридианами и образовали два плетёных кресла.

– Садитесь. Обивка – из Индийского океана, так что может слегка укачивать, зато тепло. Разговор будет долгим, как роман Толстого, но, надеюсь, более весёлым.

Ребята переглянулись. Логика подсказывала бежать, но любопытство – этот самый мощный клей во Вселенной – пригвоздило их к месту. Они сели.

– Видите ли, друзья, – продолжил профессор, расхаживая между стопками книг, – мир держится не на китах и не на законах физики. Он держится на историях. Когда люди перестают рассказывать хорошие истории, реальность начинает истончаться. Появляются дыры. Скука. Серость. И вот такие сочинения, как ваши, – это попытка залатать дыру. Вы инстинктивно почувствовали: если собака утонет просто так, без смысла, мир станет хуже.

– А что не так с моим сочинением? – вскинулся Петька. – Я хотел чуда!

– Чудо без подготовки – это фокус, – строго сказал Школьников. – А у тебя, юноша, – он ткнул пальцем в Кольку, – структура без души. Это скелет. Скелеты хороши в кабинете анатомии, но обниматься с ними неприятно. Чтобы спасти Муму – и не только её, – нужно объединить ваши таланты. Огонь и лёд. Вдохновение и ремесло.

Вдруг из глубины шкафа раздался деликатный кашель.

– Прошу прощения, месье профессор, – произнёс высокий, чуть гнусавый голос. – Но здесь ужасный сквозняк. Мой парик рискует потерять форму, а это будет катастрофой для всей французской литературы.

Из темноты, элегантно отряхивая кружевные манжеты, вышел господин. На нём был парик, камзол, расшитый золотом, шелковые чулки и туфли с огромными бантами. Он выглядел так, будто только что покинул бал в Версале, но по дороге угодил в облако муки.

– Позвольте представиться, – гость сделал изящный поклон, от которого у него хрустнули колени. – Шарль Перро. Член Французской академии, автор «Сказок матушки Гусыни» и человек, который доказал: хорошие манеры для людоеда – всё равно что напудренный парик на голове палача. Они скрывают грубую натуру, но от этого действия злодея не становятся менее отвратительными.

– О! – выдохнул Петька. – Тот самый? «Кот в сапогах»? «Золушка»?

– Именно, юноша. И заметьте, в моих сказках всегда есть мораль. Без морали сказка – как суп без соли: есть можно, но удовольствия никакого.

– Мораль, мораль… Вечно вы со своей моралью, месье Шарль, – раздался другой голос, тихий и печальный, как шум дождя по крыше.

Следом за французом из шкафа появился высокий, нескладный человек с длинным носом и удивительно грустными глазами. Он держал в руках бумажную розу и смотрел на неё так, словно это было самое драгоценное сокровище мира.

– Сказка – это не урок нравственности, – тихо сказал он, и, казалось, температура в архиве упала на пару градусов. – Сказка – это боль, превращённая в красоту. Это когда Русалочка ступает по ножам ради любви. Это когда оловянный солдатик плавится, но не сдаётся.

– Герр Ганс Христиан Андерсен! – ахнул Школьников.

– Рад вас видеть. Но, умоляю, давайте без лишней сырости. В прошлый раз, когда вы рассказывали про Девочку со спичками, у нас затопило три этажа слезами.

Колька Говоров снял очки, протёр их и снова надел. Картинка не изменилась.

– Это галлюцинация, – констатировал он. – Групповая. Вероятно, споры грибка в старой бумаге обладают психотропным действием. Нам нужно проветрить помещение.

– Юноша, – Андерсен посмотрел на него с бесконечным сочувствием, – вы так боитесь поверить в чудо, что готовы поверить в грибок? Это ли не самая печальная сказка на свете?

– Послушайте, господа! – вмешался Петька. – Вы настоящие? Живые?

– Живее, чем многие из тех, кто ходит по улицам, – фыркнул Шарль Перро, поправляя жабо. – Мы живём в каждом доме, где читают книги. Но сейчас… сейчас мы в опасности.

– Почему? – спросили мальчики хором.

Профессор Школьников подошёл к стене, где висела старая карта мира, и резко дёрнул её вниз. За картой открылась не стена, а крутящаяся воронка, похожая на водоворот из букв, запятых и клякс.

– Потому что люди разучились придумывать, – сурово сказал профессор. – Они потребляют контент. Они жуют жвачку из клише. И в Великой библиотеке сказок завёлся вирус. Он называется «И так сойдёт». Он стирает логику, он обесцвечивает героев, он превращает драконов в плюшевые игрушки, а злодеев – в карикатуры.

– Если мы не вмешаемся, – добавил Перро, постукивая тростью по полу, – скоро Красная Шапочка закажет доставку пирожков через приложение, а Золушка выйдет замуж за принца просто потому, что у него много подписчиков.

– А Русалочка, – тихо добавил Андерсен, – не станет человеком. Она просто сделает пластическую операцию на хвосте. Это будет конец волшебства.

– Мы должны отправиться туда, – Школьников указал на воронку. – Вглубь классических сюжетов. Мы должны понять, как работает эта магия, почему в одни истории веришь сразу, а другие хочется использовать для розжига камина. Мы должны разобрать Сказку на винтики, смазать смыслом и собрать заново. Иначе мир окончательно умрёт от скуки. А это, поверьте мне, страшнее любого Апокалипсиса. Но нам нужны помощники. Свежий взгляд.

– Мы? – Колька попятился. – Но я не писатель! У меня по сочинениям тройки! Я технарь!

– Вот именно! – воскликнул Перро. – Нам нужен тот, кто измерит тыкву рулеткой, прежде чем превращать её в карету. Магия нуждается в точности!

– А ты, Петька, – Андерсен положил руку на плечо мечтателя (рука была лёгкой, как опавший лист), – ты дашь нам ветер. Без ветра корабль не поплывёт, даже если он идеально построен.

Школьников хлопнул в ладоши. Звук был похож на выстрел стартового пистолета.

– Выбора нет, друзья мои. Либо вы остаетесь здесь и всю жизнь протираете пыль с чужих мыслей, либо шагаете в неизвестность и создаёте свои. Кстати, «автомат» по литературе за год я гарантирую. И по физике тоже – я договорюсь с директором, он поймёт.

Петька посмотрел на крутящийся водоворот букв. Ему было страшно. Но ещё страшнее было вернуться в класс и писать сочинение по шаблону: «В данном произведении автор хотел сказать…»

– Колян, – сказал он, поворачиваясь к другу, – а вдруг там, внутри, законы физики другие? Представляешь, какой материал для исследования?

Колька задумался. Его прагматичный мозг быстро взвесил риски и выгоды.

– «Автомат» по литературе… – пробормотал он. – Это сэкономит мне примерно сорок восемь часов учебного времени. Плюс уникальный опыт наблюдения за когнитивными искажениями коллективного бессознательного…

Он вздохнул, поправил рюкзак и решительно шагнул к шкафу.

– Ладно. Но если меня съест Волк, я напишу жалобу в Министерство образования. Посмертно.

– Это правильный настрой! – обрадовался Шарль Перро. – Умереть, но с соблюдением формальностей – это так по-французски!

– В путь! – скомандовал Школьников.

И они шагнули.

Пол исчез без предупреждения. Стены архива выгнулись и лопнули, рассыпаясь на миллиарды страниц. Это было не падение – это было втягивание. Их засасывало внутрь гигантской книги под оглушительный шелест, напоминающий взмах крыльев целой стаи перепуганных птиц. Пахло не пылью, а свежей краской, мокрым лесом и штормовым морем.

– Не хватайтесь за многоточия! – голос Школьникова гремел сквозь скрежет трущихся друг о друга шипящих «ж» и «щ». – Они ненадёжны! Рухнете в подтекст!

Петька пролетел мимо профессора, оседлав пузатую «ю», как цирковое колесо, и ловко увернулся от стаи тяжеловесных неправильных глаголов. Колька, барахтаясь в потоке, в отчаянии вцепился в твёрдый знак, но тот выскользнул из рук, как кусок мокрого мыла. Хитрец тут же изловчился, ухватил за хвост юркий суффикс «-лив-», отбившийся от слова «торопливый», и рванул вперёд с ускорением ракеты.

Рядом, сохраняя ледяное спокойствие, плавно снижался Андерсен – лёгкий, как тополиный пух. Перро падал с достоинством, придерживая парик, будто спускался на парашюте этикета.

– Мы падаем не вниз, а в смысл! – наставлял профессор, лавируя между острыми запятыми. – Здесь иная физика! Тяжесть имеют только слова, а люди невесомы! Улыбайтесь, господа! Уныние здесь считается опечаткой, а опечатки вымарывают без жалости!

Тьма лопнула, как мыльный пузырь. Падение оборвалось. Под ногами возникла дорога – и, судя по тому, как она пружинила, вымощена она была исключительно отборными словами.