Читать книгу Тридцать лет и три года - Яна Тарьянова - Страница 2

Она была чужеземкой, двуликой колдовкой, прошедшей – если начистоту, то незаметно прошмыгнувшей – по хрустальному мосту, сотворенному Китоврасом для спасения Финиста Ясного Сокола, угодившего в ловушку между мирами. Охристо-серая мышка с темной полосой вдоль спины сбежала от преследовавших ее стражей порядка: там, где она родилась, были беспощадны не только к оборотням – к любым проявлениям магии.

В исконном мире, Прави, где дремлющая Мать Сыра-Земля приглядывала за своими чадами, чтобы они творили только умеренные глупости, Блажене поначалу пришлось несладко. Безродная девица, не привыкшая ни к работе в поле, ни к рукоделию в избе, таилась от людей под мышиной шкуркой, изредка перекидываясь, чтобы побродить по ярмаркам и посмотреть на праздники – а то недолго и человеческую речь забыть.

С Китоврасом она столкнулась на торжествах в честь Чурова дня, в жаркий летний день в конце июля. Огибала пляшущую толпу – парни и девы водили хоровод вокруг межевого столба, славя бога задорной песней и ожидая чуда – отпрянула, когда ее ухватили за руку и потянули в круг, и уткнулась прямо в кентавра. Тот кашлянул, поправил очки и улыбнулся:

– Нашлась, голубушка! Жива-здорова? Я тебя приметил, когда ты по мосту пробежала, кричал потом вслед, но не дозвался. Как зовут-то тебя, красавица? Меня – Китоврас.

Всколыхнулся старый страх: поймают, заключат в темницу, а если в заколдованный застенок, то и мышью не сбежишь. Блажена отступила, уже решилась перекинуться, и замерла после слов Китовраса:

– Как тебя увидел, сразу подумал: «Вот бы нам такую разведчицу в дружину!». У нас все оборотни или на крыльях, или в теле. Серый Волк и Михайло Потапыч шуму производят много, привыкли вышагивать так, чтобы слава поперед них бежала. Сивка-Бурка ржет, как и положено коню, если камень где завидит, сразу копытом искры высекает, проверяет: а вдруг самоцветы посыплются? Кто ему таких сказок нарассказывал – ума не приложу! Жар-Птица и днем и в ночи сияет ослепительно, ее только для отвода глаз запускать, незамеченной не пролетит. Василиса-Лягушка помогала, пока молода была, а потом замуж вышла, сначала дети пошли, потом внуки… Не уговоришь помочь, когда надобно. Царевна-Лебедь… эх! Не будем грустное в праздник вспоминать.

Блажена слушала и не могла поверить своим ушам. Столько оборотней живет среди людей не скрываясь? Их не преследуют, не забивают камнями, не сжигают на кострах?

«И на кентавра никто косо не смотрит. Улыбаются, здороваются. У нас бы…»

– Давай-ка Чура дождемся, голубушка, – предложил Китоврас и галантно согнул руку в локте, предлагая Блажене ухватиться и пройти вместе с ним. – Посидим пока за столом, потом я тебя с ним познакомлю, он лучше меня твою судьбу определит. А я пока расскажу, что захочешь. Спрашивай, не стесняйся. И сама сказывай, что наболело, ежели есть нужда выговориться. Небось, не от хорошей жизни по мосту побежала? Не знала же, что тебя тут ждет.

– Не знала, – вздохнула Блажена. – Надеялась на лучшее. Сейчас понимаю, что повезло мне, как будто луну с неба утащила. От людей прячусь, но животные меня не трогают, нарочно никто не преследует. Скучно в амбарах жить, однако не в темнице. Захотела – по полю побегала, захотела – в городе прогулялась, на праздник посмотрела. Еще бы знать, кого и за что чествуют…

– Все расскажу и обскажу, – пообещал Китоврас. – Ты для меня – находка. Меня никто слушать не хочет, говорят, что я нудный, начинаю с истоков, и пока до сегодняшнего дня доберусь, заснуть можно. А я люблю все обстоятельно объяснить, без деталей зачастую половина смысла теряется. Вот, например, день сегодняшний. Рассказывать, кого мы славим?

Блажена уселась на лавку – Китоврас нашел им место за столом, сдвинув в сторону шумных богатырей и сосредоточенно жующего молодца в ярком кафтане – получила миску и ложку, указание накладывать себе, что захочется, и потянулась к жареной утке и запеченной рыбе – колоски и зернышки уже поперек горла стояли, хотелось поесть основательно. Китоврас присел рядом, захрустел яблоком, объяснил:

– Я мясное не ем. Кашу с репой люблю. Грибы. Рыбу только в крайнем случае. Ты кушай, кушай, на праздничных трапезах все свежее, лежалого нет. О чем я говорил?

– О дне сегодняшнем, – напомнила Блажена. – Трапеза в честь?..

– Чура, – продолжил Китоврас. – Он – бог родового очага и границ наделов – хоть семейных полей, хоть межевых знаков между мирами – сберегатель и охранитель. Без него нам не выстоять, чудища из Нави так и норовят в Правь прорваться. Да и из Яви то оттуда, то отсюда ломятся – миров слишком много стало. С тех пор, как Михайло Поток ушел, дорога к Алатырь-камню закрылась. Ни живой воды, ни мертвой не зачерпнешь, и даже Чур по Калиновому мосту пройти не может. Другая волшба нужна, Смородина – не просто река, она поток времени.

Блажена жевала и кивала. Голос у Китовраса был звучным, перекрывавшим застольные голоса и музыку, но очень монотонным. От речи клонило в сон, Блажена успешно сопротивлялась – благодаря любопытству и чувству голода.

– Чуров день всегда празднуют, когда лето за серединку шагнет, двадцать седьмого июля. Славят и его самого, и воинов, стерегущих рубежи, и не забывают чарку мёда в честь Велеса поднять. Велес с Чуром дружны, почти побратимы. Велес оборотням покровительствует, а их среди Чуровых воинов много. Магия у них схожа, Резы Рода для гадания – их подарок людям, дозволение заглянуть в будущее. Чур людей и рубежи охраняет, Велес во всех мирах властвует, поэтому…

– Р-р-р! Гав! Р-р-р! Ряв!

Блажена вздрогнула от хриплого яростного лая, раздавшегося за спиной. Китоврас осекся и нахмурился.

– Ты? – спросил он. – Постыдился бы на праздник приходить в таком виде!

Блажена осторожно повернула голову, морщась от резкого запаха псины, перебившего аромат яств и умерившего аппетит. К столу подошло странное создание – тело было коренастым, человеческим, а над широкими плечами возвышалась песья голова. Псоглавец, опиравшийся на огромную дубину, вперился в Блажену немигающим янтарным взглядом. По спине пробежали мурашки, и она придвинулась к кентавру, надеясь на защиту и прикидывая, успеет ли превратиться в мышь в случае нападения чудовища.

Китоврас поправил очки и повысил голос:

– Срамота какая! Явился славить бога собачьим лаем! А ну, превращайся! Превращайся, поздоровайся с братьями по оружию и девой, ниспосланной нам хрустальным мостом!

Богатыри оторвались от трапезы, наградили чудовище равнодушными кивками и сплотились в деле уничтожения жесткой жареной утки. Псоглавец присмотрелся к блюдам, прислонил дубину к столу и ухватил курицу из-под носа молодца в ярком кафтане. Четверть тушки пропала в песьей пасти, чудовище громко захрустело костями.

– Превратись немедленно! – потребовал Китоврас и извиняющимся тоном пояснил Блажене: – Это Чудище Полканище, брат мой двоюродный. В семье не без урода.

Полканище недовольно зарычал, проглотил кости и упал наземь. Блажена охнула – «неужели курица отравленная была?» – и тут же зажала себе рот ладонью, чтобы не завизжать от диковинного превращения. Первой изменилась голова – стала человеческой. Некрасивой, косматой, с клочковатой бородой. Янтарный взгляд заворожил и Блажена проследила, как человеческое тело сменилось конским. Круп у Полканища был больше, чем у Китовраса, и ширина плеч превосходила чуть ли не вдвое – а поначалу казалось, что Китоврас огромный.

– Здравия всем! – рявкнул Полканище после того, как встал на копыта. – Малая, ты почему такая зеленая? Укачало от братневых россказней?

Блажена тихо пролепетала «здравствуйте» и, чтобы прогнать страх, начала сравнивать двоюродных братьев в деталях. У Китовраса конское туловище было вороным, нервно подергивающийся хвост переливался всеми оттенками черного – от густого дыма до каменного угля. Лоснящийся Полканище завораживал серо-яблочной окраской и кокетливыми белыми чулочками. Роскошный пепельно-белый хвост подхлестывал бока – то ли пересчитывал яблоки, то ли подбадривал человеческую голову перед очередным витком скандала.

– Хлюпик! – громогласно провозгласил Полканище. – Ни дерево с корнем вырвать, ни Змея Горыныча в землю по колено вбить. Одни разговоры. Не слушай его, красавица. Тьфу! В семье не без урода.

Позже Блажена вспоминала свой испуг с улыбкой – Полканище, при всей его грубости, был надежным рубежником, хорошим товарищем и отменной силовой поддержкой. Мудрость Китовраса – как и владение магией – была почти безграничной, но вырвать дуб с корнем он действительно не мог. А если и мог, то умело это скрывал. Зачем напрягаться, когда можно прочесть заклинание?

Все это она поняла значительно позже, а в первый Чуров день, когда сама пришла на трапезу без приглашения, шарахалась от каждого резкого звука – а их было больше, чем достаточно. Один из богатырей расправился со своей долей утки, стукнул кружкой по столу и запел. Остальные нестройно подхватили:

Я на камушке сижу,

Я топор в руке держу,

Ай ли, ай-люли,

Я топор в руке держу.

Обрадованный Полканище подключился к хору, поддержав «ай-люли» заливистым воем – человеческая глотка немного уступала песьей в громкости, но добирала задором.

Я топор в руке держу,

Вот я колышки тешу,

Ай ли, ай-люли,

Вот я колышки тешу.

Блажена ежилась, Китоврас морщился, даже молодец в ярком кафтане оторвался от тарелки и уставился на хор застывшим взглядом – может быть, хотел подхватить песню, а, может быть, пытался проглотить вставший поперек горла кусок.

Волна тишины накатила издали. Смолкла музыка, замерли танцоры, люди начали расступаться, освобождая дорогу молодцу в богато изукрашенных доспехах. Кружки брякнули, возвращаясь на стол, богатыри прервали пение и встали. Парень в ярком кафтане повалился на землю, взмыл в небо соколом, описал круг и опустился на подставленное запястье гостя. Кентавры шагнули вперед, поприветствовали пришельца, преклоняя колено. Блажена встала, стряхивая крошки с сарафана, склонила голову, не зная, будет ли этого достаточно.

– Чур меня! Чур! – Отдельные голоса сливались в мощный хор. – Чур приди, от бед отгороди! Чур-Чур-Чур!

От толпы плясунов отделился здоровенный мужичина в вышитой рубашке, перекинулся в медведя, догнал гостя с соколом, пошел рядом. Откуда-то из-за ярмарочных прилавков вынырнул крупный серый волк, а от околицы галопом примчался роскошный белый конь в сияющей сбруе.

– Приветствую всех, кто пришел с чистой душой!

Хор «чур-чур-чур» примолк, люди разразились восторженными криками. Блажена смотрела на пришельца сощурившись: перед глазами плыло, она видела то юнца в белой рубахе, взахлеб беседующего с соколом, то крепкого воина, то убеленного сединами ветерана, то белобородого старца в серебряном венце, опирающегося на посох. Кто из них был настоящим, а кто – напускной личиной?

Китоврас коснулся ее локтя и прошептал: «Не бойся. Чур многолик и един одновременно».

В небе сверкнула золотая молния. Все дружно задрали головы, богатыри засвистели, Полканише восторженно взвыл. Сокол взмыл к облакам, клекоча и приветствуя крылатую подругу. Городок и окрестности озарило яркое сияние.

– Что это? – прикрывая глаза рукой, спросила Блажена у Китовраса.

Золотая птица с переливающимся хвостом – пышным, усеянным драгоценными каменьями – спустилась к столу, практически ослепив собравшихся. Сияние померкло, когда птица превратилась в статную красавицу. Сокол тоже принял человеческое обличье. Крылатые оборотни уселись рядом с Чуром, занявшим место во главе стола.

– Это Жар-Птица, – объяснил кентавр. – Зорюшка-зарница, Солнцева сестрица. Она на землю нечасто спускается, живет на небесах в волшебном саду, молодильные яблоки охраняет. Охраняла. Беда у нас, сад засох. Когда источники иссякли, и дорога к Алатырь-камню закрылась…

Жар-птица присмотрелась к Блажене, замахала рукой:

– Иди к нам, мышка-норушка! Иди, познакомимся! Не слушай ты этого коня, он всегда страшные сказки сказывает.

Полканище захохотал. Китоврас заметно обиделся. Блажена пошла на зов, не отводя глаз от меняющегося бога. Чур, обнимавший медведя за шею, и о чем-то с ним шептавшийся, поймал ее взгляд, провел рукой по лицу и обрел обличье седого ветерана в потертых кожаных доспехах.

– Присаживайся, – потянула ее за подол улыбающаяся Жар-Птица. – Мышка! Надо же! Лягушку знаю, птицы-горлицы встречались, белую уточку и Царевну-Змею помню, но тех околдовали. А от тебя знакомой волшбой веет, ты, как и я, по природе такая. Чур!

Бог отвлекся от медведя, посмотрел на Солнцеву сестрицу.

– Здравницу скажи! Дружина измаялась, Сивка-Бурка копытом землю роет. Обождет Потапыч, потом пошепчетесь.

Чур кивнул, поднялся на ноги. Поблагодарил рубежников за службу, ободрил:

– Следующий год должен быть лучше прежнего. Резы Рода предрекают возвращение богатыря, который сможет пройти по Калиновому мосту, проложить дорогу к Алатырь-камню и поднять источники. Ежели все сладится, козни развеются, в Прави воцарится мир, а Явь соберется воедино из осколков. А ежели не сладится… ждать придется.

– Сколько ждать? – спросил один из богатырей.

– Тридцать лет и три года, – ответил Чур. – Это сказки быстро сказываются, а дело делается не один день.

Люди и оборотни загомонили – многих обескуражил названный богом срок.

– За удачу! – выкрикнул кто-то из богатырей. – С дозволения Чура, полагаясь на милость Велеса! Начнем и победим!

Когда отгремели нестройные крики, Жар-Птица толкнула Блажену в бок, потребовала:

– Не молчи! Откуда пришла, как в твоем мире живется? Чем заниматься думаешь?

Рассказывая о себе – чистую правду, понимая, что привирать ни в коем случае нельзя – Блажена обращала внимание на реакцию окружающих. Яркий кафтан – Финист Ясный Сокол – слушал ее, приоткрыв рот, как и Михайло Потапыч. Сивка-Бурка настолько заинтересовался, что превратился в дюжего молодца с уздечкой, висящей на шее, подхватил падающее седло, пристроил его на лавку и уселся рядом – чтобы не пропустить ни слова. Китоврас слушал внимательно, а Полканище просто отирался рядом, подворовывая куски из чужих тарелок. Блажена говорила – вспоминая годы пряток от стражников, суровых церковников, объявивших оборотней законной добычей, костры на площадях на потеху толпе.

– Как давно начались преследования? Раньше жили дружно или всегда врозь? – спросил Чур, когда она примолкла, чтобы промочить горло квасом.

– В моем детстве было спокойнее, – подумав, ответила Блажена. – Мой отец был человеком, матушка тоже обращалась в полевку. Когда я была маленькой, меня учили таиться. Не потому, что могли убить, а чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. А когда я заканчивала школу, в восемнадцать лет, уже издали множество указов и запылали первые костры. Преследовали волков и медведей, вменяя им охоту на людей в полнолуние. Потом принялись за всех.

– Мертвая вода до вашей Яви добралась, – вынес вердикт Чур. – Беда началась у нас, в Прави, в истинном мире. Служил у меня в дружине Михайло Иванович Поток, богатырь, красавец и змееборец. В народе его Потыком звали – любил он с девами потыкаться, гулял напропалую, пока Авдотью-Лебедь не встретил.

Прислушивавшиеся богатыри забормотали – кто-то вздохнул, кто-то выругался. Блажена припомнила слова Китовраса: «Царевна-Лебедь… эх! Не будем грустное в праздник вспоминать» и навострила уши.

– Влюбился он в нее без памяти, под венец повел, позабыл о разгульной жизни. Только Авдотье Лиховидевне, дочери Вахрамея, терема и светелки было мало. Детей у них не уродилось, златых гор за службу в моей дружине Михайло домой не приносил, и Авдотья возжелала переменить судьбу. Царицей ей стать захотелось, ни больше, ни меньше. Снюхалась она с царем Кощеем, получила от него зелье и опоила Михайло, превратила в камень.

– У Кощея свой интерес был, – подхватила Жар-Птица. – Сделать Авдотью Царевной-Лебедью во своих владениях ему ничего не стоило. А выгоду он получал безмерную. Михайло над временем был властен. Речка Смородина, которая воды через все миры несет, не так проста, как люди думают. Это не только вода, это поток времени. И Потоку она покорялась: Калинов мост с себя не сбрасывала, ни Змеям, ни Кощею к Алатырь-камню пройти не позволяла, а рубежникам дорогу к источникам живой и мертвой воды в любое время дня и ночи прокладывала. Что с ключей вытекало, разделяла по мирам. Мертвая вода – Нави, живая – Прави, а в Явь ни капли не допускала, чтобы люди сами своей судьбой управляли.

– Беды начались, когда Поток окаменел, и Кощей к источникам добрался, – продолжил Чур. – Не уследили мы, не ждал никто удара в самом сердце Прави. Авдотья, уходя, забрала его облачение – и сапоги, и пояс, и кольчугу, и шлем с рукавицами. Все заговоренное, и Смородине, и Калинову мосту, и Алатырь-камню знакомое. Так Кощей через мост и прошел – в Михайловом снаряжении, отводя глаза земле и воде. Когда живая вода в Явь хлынула, раскололась она на множество миров. С непривычки, от избытка колдовской силы. Следом мертвая потекла, начала поганить миры, где-то сразу до выжженной земли, где-то по капле. Навь перебаламутило: некоторые мертвецы ожили, некоторые колдуны раньше срока ушли. Спохватились мы, да погорячились…

Богатыри заерзали на лавках, отвели глаза.

– Илюша с Алешей Кощея с Царицей-Лебедью настигли да казнили. Порылись в царских кладовых, камень зельем и змеиной кровью оживили. Дозволения у меня не спрашивали, гордыню потешили.

– Ну дык… – встрепенулся один из богатырей. – Оживили же.

– Только не в своем уме Михайло очнулся, – напомнил Чур. – Узнал, как вы Авдотье отомстили, проклял всех и по реке Смородине прочь ушел. По потоку времени. А Калинов мост закрылся, Алатырь-камень в землю ушел, а мертвая вода прямо в речку потекла. И понеслась отрава по мирам, плодя ненависть и злобу.

– Думаете, и до моего мира дотекла? – осмелилась спросить Блажена.

– Уверен, – кивнул Чур. – Через год попробуем все исправить. Михайло-то сам давно в будущем сгинул, но потомков наплодил. Потык он и есть Потык, где остановился, там и подженился. Род не пропал, ветки, хоть и хилые, остались. Если откроется хрустальный мост, позовем того, кто унаследовал силу. Если придет – научим, что делать. А если не придет…