Читать книгу Зеленый луч - Ю_ШУТОВА - Страница 8

– Алыке! О небо! Куда ты делся? Алыке!

Она потеряла ребенка! Только что ее сын был здесь! Обливаясь слезами, она пробежала по благоухающей розами аллее Карагачевой рощи, затем, легко перемахнув через длинную цветочную клумбу, оцарапав шипами голые лодыжки, метнулась к Большому Чуйскому каналу. Ею вдруг завладел страх, что Алыке стоит у пологого каменного спуска и вот-вот свалится в воду. К счастью, она выскочила к старому мостику Усенбаева, огляделась – никого. В летнем безветрии вязы стояли тихо, чуть пошевеливая листвой, беззаботно пели птицы. Вдалеке, на противоположной стороне канала, отделяющего парк от городской застройки, лаяла собака.

Она миновала переправу и некоторое время хаотично кружила между приземистыми домами, поднимая сухую белую пыль. Все вокруг словно вымерло, только однажды мелькнула вдалеке человеческая фигура.

– Вы не видели мальчика в белой панамке, на трехколесном велосипеде? – крикнула она, но ответа не получила. Разозлившись, топнула ногой, пыль взметнулась вверх удушливым облаком.

Интуиция шептала ей, что Алыке здесь нет, и искать его нужно возле другой воды: у одного из прудов, располагавшихся в глубине лесопарка. Влекомая материнским инстинктом, позволяющим чувствовать собственное дитя на расстоянии, она помчалась обратно к мостику. Пересекши канал, углубилась в заросли карагача и вскоре выбежала к покрытому ряской пруду. На той стороне шумел сосновый бор. Вдоль берега тянулся песчаный пляж, виднелась покосившаяся будка спасателей и заржавевшие кабинки для переодевания, чуть дальше лежала перевернутая вверх дном иссохшая лодка с облезшей голубой краской. В отдалении возвышался мраморный павильон с тремя узкими арками – великолепная позиция для обзора, лучше не придумаешь.

И вот, в последний момент, когда она, задыхаясь, взлетела по ступенькам на смотровую площадку, с которой открывался широкий вид на окрестности, ее угораздило проснуться!

Еще немного, и она нашла бы его, своего ребенка, а теперь он, навеки потерянный, одиноко скитается в ее сне! Ощущение непоправимой утраты сжало ей грудь.

Не открывая глаз, мать скорбно и неподвижно лежала в сумерках, прокручивая в памяти ускользающие детали видения, объятая тоской о сыне, навсегда канувшем в неизвестность в том шатком и непостижимом мире, о котором никому доподлинно не известно: существует он на самом деле или нет? Сон еще не покинул ее, и она, почти не дыша, безуспешно пыталась ухватить мыслью невесомые обрывки его, чтобы исправить произошедшее, вернувшись в тот роковой момент, когда она отвлеклась, заглядевшись в зеркало, и упустила сына. Но видение неумолимо таяло, вместе с ним рассеивался страх, и вскоре она окончательно вынырнула на поверхность бытия.

Сын спал рядом, на соседней кроватке, только протяни руку. Слушая его тихое ровное дыхание, она легко улыбалась, пока дрема вновь не смежила ей веки.

В то время, как мать в поисках сына металась по Карагачевой роще и прилегающим к ней старым улочкам Бишкека, Алыке пересек детскую игровую площадку с журчащими фонтанами и прохладными летними верандами, и выехал на берег пруда. В песочных холмах вязли шины, и ему пришлось слезть с велосипеда. Он оставил его возле полуразвалившейся лодочной станции и дальше пошел пешком. Высоко в голубом небе шумели сосны, тучами вилась мошкара, над всем этим лесным царством властвовали птицы.

В превосходнейшем настроении, громко распевая песни, Алыке шел себе куда глаза глядят, не подозревая о страданиях потерявшей его матери. Между тем солнце припекало все сильнее, и мальчику захотелось пить. Оглянувшись в поисках того, кто дал бы ему воды – а это, разумеется, могла быть только мать, – Алыке, к своему удивлению, не обнаружил ее. Пораженный этим болезненным открытием, он остановился и открыл рот, пытаясь сообразить, что же теперь ему делать, как неожиданно в этот распахнутый рот влетело насекомое. Уголки его губ поплыли вниз, рвотный рефлекс вытолкнул наружу язык, страх исказил черты. Дрожащими пальцами мальчик ухватил трепещущее сухое тельце, сняв с языка крупного черного жука с ярко-оранжевыми надкрыльями.

Многие луны жук-служитель обитал на священном холме, возвышающемся над поймой реки, при жертвеннике онгона[1] грозного баатыра[2] Токтобая, среди усыпанных увядшими цветами гниющих верблюжьих туш. О, сколько слышал он просьб, клятв, рыданий и торжествующего смеха!

Каждую весну, в начале мая, его сородичи слетались к капищу, на ежегодное пиршество в честь неустрашимого воина. Жуки забивались в расщелины скальных пород, хоронились в коре деревьев, облепляли кроны шевелящейся массой, и ветви клонились и колыхались под ее тяжестью.

В предустановленный богами день из-за красных скал появлялась длинная процессия людей, нагруженных жертвенными дарами, ведущих на привязи уготовленного на заклание белого верблюда. Они возжигали на священном холме ритуальный костер, вливали в него масло, бросали куски кровоточащего мяса, неистово заклиная духа огня донести жертву по назначению. А когда пламя гасло, и воздух над алтарем загустевал и становился вязким, словно топь, жуки устремлялись к жертвеннику и с низким многоголосным жужжанием покрывали мясную тушу плотным шевелящимся черно-оранжевым ковром. Это означало, что онгон воина Токтобая милостиво принял подношение и до следующей весны будет покровительствовать своему роду.

Но позабыли потомки подвиги великого предка и перестали приносить дары великому онгону. Вот уже третью весну жук-служитель встречал в одиночестве, терпеливо ожидая, когда вернутся люди и вновь наполнят глиняные кувшины диким медом, воскурят вылепленных из теста вьючных быков, плеснут на землю былый кумыс и рассекут на части верблюжью тушу.

Днями жук спал, укрывшись от жары или холода среди листвы, в траве или под большим камнем, и видел во сне великого онгона Токтобая.

Ночами он любовался звездами – недостижимо далекими исполинскими горами из драгоценных камней, с земли казавшимися маленькими сверкающими точками, и молил Светоносного Тенгри* об одном: чтобы люди наконец вспомнили о своем отважном предке, и чтобы вновь запылали жертвенные костры, и чтобы все стало так, как было. Но бог молчал.

И вот однажды, когда свет Чулпан-Джулдуз[3] растворился на бледно-голубом утреннем небосклоне, увидел служитель, как разгневанный Тенгри с ужасающим грохотом метнул на землю серебряное копье, и вонзилось оно в ущелье Джети-Огус[4], туда, где лежат, подставив брюхо солнцу, семь красных быков.

Понял он, что Светозарный Тенгри вознегодовал на людей за непочтительность к духам предков, и в ярости своей может дойти до того, что уничтожит весь род человеческий. Расправив крылья, встревоженный жук поднялся в воздух и полетел в сторону ущелья – туда, где за красными холмами жили люди, потомки благородного воина Токтобая.

Лишь к вечеру он достиг человеческого поселения. Печальное зрелище предстало его глазам. Мрак и запустение царили в долине. Не пасся на вольных пастбищах скот, не сбивались в кучу, словно стадо овец, белые юрты. До самого горизонта тянулась почерневшая от огня степь.

«О Лучезарный Тенгри, не гневайся на людей! – заклинал служитель. – На каком языке обратиться к тебе, чтобы ты услышал меня? Верни все, как было!» Но бог молчал.

До самой темноты служитель кружил над опустевшей землей. С непривычки он изрядно утомился и, наскоро зарывшись в землю, задремал. «Неужто гнев твой столь беспощаден, что истребил ты целый народ? Кто же тогда станет оказывать тебе почести и кормить духов?» – сокрушался он во сне. Вдруг новая, спасительная мысль озарила служителя. Скорее всего, Вседержавный Тенгри очень занят и не слышит его горестных воззваний! Значит, нужно во что бы то ни стало докричаться до него!

Ободренный этим соображением, жук взвился в воздух, со всей страстью моля Бога обратить на него свой взор.

«Ж-ж-ж!», – исступленно жужжал он, не замечая возникшей прямо по курсу темной зияющей пещеры. Влетев с разгона внутрь, он всеми шестью лапами увяз в липкой субстанции, покрывающей мягкую шевелящуюся полость. Только тут служитель осознал, что очутился в чьем-то рту, чудом избежав участи быть заживо проглоченным. Во всяком случае, пока.

Во рту стояло неприятное ощущение бьющейся чужой жизни, наполняющей поднебное пространство вибрацией и жужжанием. Алыке заплакал и перевернулся на другой бок.

Провалившись на этот раз в пустое гулкое забытье, мать безмятежно спала, пока хныканье ребенка не подняло ее с постели. Встав над детской кроваткой, она тихонько потрясла сына за плечи.

– Алыке, – позвала она, – что с тобой? Отчего ты плачешь?

Слова матери полыхнули над головой служителя священным откровением – молитвой, которую он должен повторить, чтобы бог услышал его и сжалился над людьми! Алыке тихонько засмеялся, а жук исполнился ощущений, какие бывали, когда он, в молитвенном экстазе, попадал в небесную сферу, где обитал Предвечный Тенгри.

Сновидение, в котором лицом к лицу столкнулись мальчик и жук, рассыпалось, и оба зависли в приоткрывшейся на мгновение вечности, предваряющей пробуждение. И увидел служитель в изумленных глазах мальчика прошлое и будущее, простирающиеся в века, и вольные широкие пастбища, и богатые селения, именуемые городами, и памятники предкам, отлитые из незнакомого металла.

Служитель напрягся изо всех сил и пропел сакральную песнь на таинственном языке небес: «Ж-ж-ж!»

И бог услышал!

Далеким призрачным видением мелькнул перед Алыке древний алтарь, никогда прежде не виданный и тут же забытый навсегда. Смутный образ женщины, склонившейся над спящим ребенком, проплыл перед служителем и растаял, как облако. Охваченный мистическим трепетом, жук проснулся, обнаружив себя пребывающим на священном холме. Лапы его утопали в разложившейся туше верблюда, а тот страшный, непостижимый, на мгновение приоткрывшийся божественный мир исчез.