Читать книгу Опять не могу без тебя - Александра Соколова - Страница 11
Глава 8. "Увидимся скоро". Часть 1
Оглавление«Другим говори, нашу тайну храня, Что нет тебе дела совсем до меня. Но, даже шутя, берегись, как огня, Чтоб кто-то не отнял тебя у меня». Роберт Бёрнс (перевод С.Маршака)
- Вот так. Воспитываешь вас, воспитываешь… С таким же успехом можно было бы и рукой махнуть. Ну как вы себя ведёте? Быстро мыть руки и за стол!
Бруклин отвлеклась на строгий голос Нэнни, и Бобби воспользовался моментом и снова начал её щекотать. Они уже с полчаса всё валялись на ковре, возились, бесились и вели себя в высшей степени невоспитанно. Ещё неизвестно, кто из них громче визжал от восторга: Бобби или она.
- А мы не можем за стол, мы ждем Барби.
- Его машину только что пропустили, он едет от ворот. Ну, приводите себя в порядок! Безобразие…
Нэнни сокрушенно взмахнула руками и снова сделала вид, что недовольна. На самом деле было наоборот; Бруклин знала её выражения лица, как свои пять пальцев. Такой тон она выбирала всегда, когда в глубине души одобряла что-то, что выходило за рамки строгих приличий. Во всяком случае, шумная возня и перестрелка из водных пистолетов прямо в гостиной под понятие «строгое воспитание» подходило слабо. Дожидаясь, пока в гости приедет приглашённый к ужину друг, Бруклин с Бобби заняли стратегические укрепления по разные стороны дивана и по очереди пытались обхитрить друг друга неожиданными манёврами. Поле битвы было усыпано игрушками и безвременно павшими фигурками мультяшных героев, которых Бобби ревностно коллекционировал. Нэнни застала их в самом разгаре схватки, когда опустевшее оружие уже было брошено, и они сцепились в жаркой рукопашной на полу, сменив амуницию на диванные подушки. Бобби был в полном восторге и, пока они переодевались, всё время повторял, что завтра он хочет взять реванш.
- Мам! А Барби останется после ужина?
- Останется. Он уедет только завтра после обеда.
- А Нэнни с Дэннисом уже вернутся?
- Нет, они улетают на неделю, помнишь? У мамы Нэнни юбилей.
- А Гилберт?
- Гилберт пока работает, Бобби. Он ещё не скоро приедет.
Бобби с младенчества привык, что все вокруг вечно куда-то едут, и всегда старался чётко выстроить порядок отъездов и приездов. Он и сам часто уезжал, но, когда совсем долгих съёмок не было, Бруклин всё же старалась чаще держать его дома. Он ходил в группу частного детского сада, и ей казалось важным, чтобы он понимал разницу между жизнью «дома» и «рядом с мамой, когда она работает». А этим летом ей и самой хотелось проводить каникулы, никуда не отлучаясь. Всех немногочисленных друзей, с которыми ей хотелось увидеться, она настоятельно приглашала к себе домой.
- А ты? Ты пока не уезжаешь, мам?
- Нет, Бобби. Я пока буду с тобой.
— Это хорошо, - торопясь скорее встретить Барби и Дэнниса, которые всегда с удовольствием устраивали друг с другом бои без правил ему на потеху, Бобби коротко и крепко прижался к ней влажной после битвы головой. – Я люблю, когда ты не уезжаешь, мам.
Бруклин иногда почти пугалась от того, как она любила быть дома. Самые незначительные детали, сущие мелочи казались ей невероятно ценными, и дни, которые она целиком проводила у себя, она отмечала в ежедневнике красным цветом, как праздник. Она всей душой любила свою работу, получала удовольствие от атмосферы съёмочных площадок, от процесса создания персонажей и командной работы, от чувства принадлежности к тому миру, о котором так безнадежно мечтала в детстве. Стоило зажечься софитам, и в ней просыпался ненасытный трудоголик; хотелось работать, работать как можно больше, добиваясь до победного лучшего из возможных результатов. Ей нравилось находиться в центре внимания, нравилось играть со зрителями, а больше всего - в очередной раз осознавать в себе странную, необъяснимую актёрскую силу каждый раз, как режиссёр говорил «мотор».
Но после работы чувство дома казалось ещё незаменимее. После съёмок и публичных мероприятий не хотелось не переживаний, ни адреналина, ни чужих взглядов, и так приятно было наслаждаться тем, что по праву можно было назвать её собственной жизнью. Тёплым покоем в собственном доме, где открыты все двери, а входная надежно отгораживает от внешнего мира. Уютной расслабленностью выходного дня, когда не нужно принимать никаких решений. Нарочитой обычностью ничем не примечательного ужина.
Вернувшись из Франции, Бруклин позволила себе полностью сосредоточиться на своих домашних радостях. Перерывы между проектами выдавались нечасто, и тем больше ей хотелось ловить момент. Она отвозила Бобби в детскую группу и ждала его после занятий, с радостью распахивая ему дверь тонированной машины, когда он с такой же радостью бежал к ней из толпы других детей. Она с удовольствием возилась на кухне и радовалась, что знает, что её ребёнок ел на завтрак, обед и ужин. Она подключалась во все его игры и проверяла его домашнее задание по математике, укладывала спать и будила на следующее утро. И когда он тянулся к ней, шумно возился рядом и спрашивал, точно ли она не уедет на работу завтра, Бруклин казалось, что больше ей не нужно ничего на свете.
- Бруклин, милая Бруклин. Спасибо. Эти сутки были самыми приятными и продуктивными с самых новогодних каникул.
- Не смущай меня, Барби. Так хорошо, что ты выбрался. А Бобби-то как был рад. Я давно не видела его в таком восторге, как когда вы с Дэннисом вчера демонстрировали ему все боевые искусства мира.
- А уж я был в каком восторге. Я почти смог одолеть твоего непобедимого телохранителя!
Белозубая улыбка Барби казалась совсем ослепительной на вечернем солнце. Бруклин не видела его несколько месяцев – они вместе снимались в фильмах «Холодного горизонта», а потом праздновали Новый год в компании Гилберта – и после разлуки он казался ей повзрослевшим и погрустневшим. Она переживала, что вечно вешала на всех свои переживания, но сейчас была спокойна – всё время, пока Барби гостил в её доме и не играл с Бобби, они обсуждали свои переживания и проблемы, радуясь, что им есть, с кем их обсудить.
- Ты приезжай ещё. Лето же длинное. Можешь остаться в гостевом домике на той стороне. Будем сидеть там на веранде и раскладывать карты Таро на своё невесёлое будущее.
- Да, в этот домик меня уже приглашали. Вы с Гилбертом вечно говорите одно и то же.
- Хочешь верь, хочешь нет, но мы с ним ни разу не сговаривались.
На самом деле Барби звали Кэн – этим прозвищем выросший среди сестёр Гилберт ещё много лет назад наградил их друга, который играл третьего главного персонажа во всех частях «Холодного горизонта». После первого фильма, где весь сюжет развивался относительно двух главных героев, в остальных частях на первый план вышло некое подобие любовного треугольника. В начале второго фильма героиня Бруклин отправлялась в таинственное путешествие на поиски своего возлюбленного, благородного принца сказочной страны, загадочно пропавшего в первых же сценах. По дороге она встречала персонажа Кэна, наследника престола соседнего государства, скрывающегося от врагов. Их встреча давала толчок целому вороху приключений, которые так или иначе вертелись вокруг этих троих и лишь по касательной раскрывали какие-то государственные перевороты, сказочные линии и второстепенные сюжеты. Бруклин очень любила все книги «Холодного горизонта» и по-прежнему могла читать их, не переставая, но к теме любовного треугольника относилась скептически. Ей казалось, что отношения двух главных героев настолько верны, что появление персонажа Кэна служит исключительно для того, чтобы, помимо любовного, в книгу могли поместиться и другие сюжеты.
За пять лет Кэн прошел путь от нескладного отличника до нового секс-символа, чья армия фанаток находилась в постоянной войне с армией фанаток Гилберта. Роль королевича в бегах была для него первой главной ролью и первой ролью в кино вообще – Маргарет наткнулась на него случайно, когда приходила к своей подруге, ставившей любительскую постановку в его школе. Кэн был у них в команде младшим и переживал неожиданную славу слегка иначе, чем они с Гилбертом, и проблему будущего тоже воспринимал острее. Проблема подбора проектов была знакома им всем, а Кэну было непросто вдвойне, потому что на этот раз он впервые пытался делать это самостоятельно. Совершеннолетним он стал недавно, и раньше все его контракты заключал отец, который к карьере единственного сына относился крайне серьёзно и курировал все проекты, в которых Кэн принимал участие. Собственно, именно отцовское кураторство сейчас и стало основной проблемой Кэна. Взгляды на то, какую роль считать стоящей, у них с отцом оказались почти противоположными, и принимать решения спокойно Кэну не давали. Он уже сыграл в паре боевиков, про которые отец говорил «многообещающие», а на самом деле ничего из талантов Кэна, кроме умения драться и демонстрировать мускулы, в этих сценариях востребовано не было. Кэну же хотелось и развиваться, как актёру, и наконец добиться возможности принимать собственные решения, и сложность поиска ролей для него осложнялась семейным диктатом. Гилберт и Бруклин его волнения прекрасно понимали – и то, что они могли со всех сторон обсудить эту проблему, как и многое другое, Кэн очень ценил.
Щурясь на вечернее солнце глубоко посаженными глазами, Кэн как будто специально тянул время.
- Поезжай, Барби. Эстакада сейчас в самых пробках, ты застрянешь.
- Да я-то не спешу, - по привычке сделав пару приседаний, отмахнулся он. – Мне как-то непривычно, что вы вдвоём с Бобби останетесь. Обычно вас тут толпа. Ничего, что ты одна?
А ещё Бруклин не любила думать о любовном треугольнике потому, что ей было неловко. С Гилбертом они с самого начала знали, что никакие идеальные отношения, которые они изображали на экране, не смогут помешать их дружбе. А с Кэном в последнее время её не покидало впечатление, что он слишком близко к сердцу принимает роль безответно влюблённого отвергнутого героя.
К тому же было неприятно, что на этот раз он действительно угадал её мысли. Она страшилась того момента, когда все уедут, Бобби заснёт, и она останется в спящем доме совсем одна.
Легко было радоваться и отдыхать, когда ярко светило солнце, а дом был полон близких людей, ради ребёнка всегда создававших настроение веселья. А потом Бобби шёл спать, и у Бруклин оставалась куча свободного времени на себя саму. Редкая роскошь: обычно работа не позволяла тешить себя всеми своими хобби разом. Обязательства и сейчас напоминали о себе, и близость принятия важных решений неприятно маячили на горизонте. Свободные дни нравились Бруклин больше, чем свободные вечера и ночи. Когда она оставалась одна, само собой получалось замечать то, что по-прежнему было всё-таки нужно, но ещё не было достигнуто.
Почитав по памяти очередную любимую книжку, Бруклин подождала, пока Бобби заснёт. Она очень любила, когда он засыпал дома, в своей кровати, обложенной его упорядоченными игрушками. Аккуратистом Бобби однозначно не был, и обычно любое помещение, где он появлялся, тут же оказывалось ровным слоем покрытым его вещами. Но в кровати его игрушки должны были сидеть строго на своих местах, и любые перемены Бобби воспринимал в штыки. Ближе всех к подушке должен был сидеть Винни-Пух, потом толстый, с довольным видом бурундук, говорящий осёл, лишившийся голоса после стирки, и всеобщий любимец - красно-синий в зеленых цветочках удав, которого они с Гилбертом втихаря наградили прозвищем Психодел.
От ночника по стенам ползали длинные неторопливые тени. Бруклин сидела на ковре с записной книжкой и старалась не смотреть в окно. Было неуютно знать, что сегодня кроме них с Бобби на их большой территории действительно остались только охранники. Ужасно глупо вообще думать об этом – вроде как она давно вышла из того возраста, когда можно оправдать подобные страхи – но вместе с ночью непривычное ощущение пустых домов вокруг добавляло тревожной неустроенности.
Отпуски Нэнни Бруклин вообще-то любила. Выросшая в большой семье, Нэнни всегда с удовольствием ездила к родственникам, и Бруклин почему-то было радостно знать, что её безотказная нянечка хорошо проводит время, и что такое случается всё чаще. Всё Бруклиново детство Нэнни переживала и с трудом отслеживала подростковые заскоки своего единственного сына, которого среди близких она называла не иначе как «Обалдуй». Дэннис был кошмарным сном любой матери: он никогда не хотел учиться, никого не хотел слушать и в целом не очень хотел что-либо делать. В школе он профессионально занимался борьбой, и борьба пригождалась ему часто – сколько Бруклин помнила, Нэнни постоянно звонили из участка, куда Дэнниса забирали после драк из школы, бара, спортивной студии, просто улицы, любого места, где он опять что-то с кем-то не поделил. Как ни странно, острых конфликтов у них с Нэнни по этому поводу не возникало. Дэннис искренне любил мать, во всех возможных ситуациях старался доводить до неё как можно меньше волнующей информации и с раннего возраста не сидел на её шее, подрабатывая тренером в полуподпольных студиях. Нэнни, конечно же, все равно переживала, изводилась каждый раз, когда он не приходил домой ночью – хотя он и предупреждал, что задержится – и опасалась, что он никогда не остепенится, видя его прочное неприятие к стабильности, осёдлости и всему, что считается ценностями в обычном обществе. Вечно занятая воспитанием чужих детей, Нэнни с болью свыкалась с тем, что её собственный ребёнок как будто нарочно смеется над всяким воспитанием.
После рождения Бобби Бруклин считала себя должницей Нэнни на веки вечные; ей было приятно, что, хоть и косвенно, но именно благодаря ей Дэннис более-менее наладил свою жизнь. Когда сразу же после премьеры «Холодного горизонта» они с Гилбертом стали чуть ли не самыми известными людьми в Америке, пришлось озаботиться не только конспирацией, но и безопасностью. Быть разорванными на части орущей толпой не хотелось ни Бруклин, ни Гилберту, и личный телохранитель быстро стал для них необходимостью, а не роскошью. Брать незнакомого человека и проверять его способность хранить секреты Бруклин бы никогда не рискнула; даже теперь к Бобби были допущены только те, кто знал о нём с самого начала, потому что по возможности она держала в строжайшем секрете всё, что только можно было скрыть. А Дэннис подошёл как нельзя кстати. Огромный мускулистый тренер по борьбе был идеальным телохранителем, и к тому же он был семьёй – Бруклин с самого начала считала его чем-то вроде старшего брата. Все условия «непыльной» с его точки зрения работы устроили его целиком и полностью, а больше всех была счастлива Нэнни. Сама она постоянно находилась при Бруклин и её ребёнке, и там же служебные обязанности предписывали быть и Дэннису – а значит, она почти всегда была рядом и с непутёвым сыном. Бруклин мало чему радовалась так сильно, как когда Нэнни сказала ей, что с рождением Бобби для неё как будто началась новая, более спокойная жизнь.
Убедившись, что Бобби спит, Бруклин приказала себе прекратить прокрастинировать и пойти заняться делом. Ноутбук таил в себе сотни соблазнов, но она и так уже неприлично задерживала некоторые письма, рабочие и дружеские, на которые точно надо было ответить уже давно. Лето традиционно было горячим временем для киноиндустрии, и было непривычно, что на этот раз она так странно отсиживалась дома. Бруклин старалась сниматься во всех проектах, в которых получалось; чем больше она работала, тем больше получала удовольствие от своей профессии. Выбирать роли нравилось ей примерно так же, как выбирать подарки для Бобби — у неё была возможность выбрать то, что нравилось больше всего, и это казалось радостью.
А вот принимать решения было пока задачей не из лёгких. Между съёмок разных частей «Холодного горизонта» все они старались играть в других проектах, желательно совсем на «Холодный горизонт» не похожих. Хотелось и отвлечься от привычных персонажей и сменить амплуа, и получить новый опыт для тех времён, когда ажиотаж по нынешней франшизе утихнет, и надо будет идти дальше. Бруклин в первую очередь интересовали какие-нибудь интересные характеры. Ей нравились героини, совсем ни в чём не похожие на неё, нравилось, когда подряд шли две роли, совсем не похожие друг на друга; нравилось собирать о них материал, изучать реалии совсем незнакомых ей жизней. Заинтересовавшись персонажем, она готова была подписаться на фильм почти сразу. Как в математике, которую она горячо любила, небанальные героини казались ей интересными задачами, где дано было только несколько вводных. И как в математике, к каждой такой задаче необычайно увлекательно казалось подбирать наиболее изящное и логичное решение. Но время шло, опыта прибавлялось, и она понимала, что её подход далёк от оптимального.
Некоторые из её фильмов последних лет получились крайне удачными; в основном это были авторские небольшие фильмы, изначально не предназначенные для широкого проката. С коммерческими проектами дела обстояли иначе. Любой её студийный фильм в любом случае перекрывала сейчас гремящая повсюду слава «Холодного горизонта», и неприятно было, когда едва ли видевшие хоть какую-то из её работ заявляли, что «Бруклин Бридж вновь пытается снять с себя маску актрисы одной роли». Бруклин всегда с жаром соглашалась ругать саму себя, и нельзя было не признать, что удачным было не всё, что она делала. Хорошо, если роль была изначально интересная, и её сразу можно было записать в положительный эстетический опыт. А случались и почти провалы, как, например, её последняя работа в фэнтезийной мелодраме. Ради этой роли она несколько месяцев занималась вокалом, изучила кельтский язык, прошла курс исторического костюма и овладела несколькими видами боевых искусств, и на площадке выкладывалась так, что потом много недель не могла восстановиться. И её усилия были отмечены – но получалось, как будто кроме них, в фильме ничего не осталось. Ни тщательно прописанный текст, ни закрученный сюжет, ни звёздный актёрский состав положения не спасали. Кассовые сборы с огромным трудом покрывали затраты на съёмки и огромный маркетинговый бюджет. После очередных подсчетов сборов стало окончательно ясно, что, если бы не многочисленные поклонники «Холодного горизонта», фильм бы почти провалился в прокате.
Обжёгшись на молоке, Бруклин старалась теперь более комплексно выбирать проекты. Стала всерьёз изучать все механизмы кинобизнеса, увлеклась теорией и мастер-классами. И чем больше она знала, тем больше ей казалось, что теперь ей ни за что, ни за что не принять верных решений.
Гилберт говорил ей, что она не может увидеть своих достоинств, и без устали утверждал, что ей пора изжить детский комплекс, будто она ничего не может, и научиться доверять самой себе.
Она в ответ говорила ему, что ей странно слышать подобное от человека, который при всех своих талантах только и делает, что ругает сам себя невиданными умными словами.
Гилберт вообще с трудом воспринимал себя всерьёз как актёра, и чем больше его хвалили, тем, казалось, меньше он доверял похвалам в свой адрес. Пять лет назад он прилетел на кастинг «просто попробовать», и так почему-то и считал до сих пор, что он случайно задержался, несмотря на всё прибывающие награды и регалии. Все новые фильмы со своим участием они по сложившейся традиции смотрели вместе, и выходило, что они постоянно хвалили друг друга и самозабвенно ругали самих себя.
Правда, Гилберту хотелось верить. Не потому, что он приводил какие-то особо веские аргументы, и не потому, что он был сильным авторитетом в этой области. Но Гилберт умел распознавать хорошее от плохого с очень маленькой погрешностью. Это получалось у него само собой. «Смотри, как завалили диалог», бубнил он во время просмотра фильма. «Всё шло неплохо, пока они не решили выдумать типа необычный финал, банальней которого только сюжетные ходы моего романа». «Этот актёр будет гениален даже в роли мусорного бака, а режиссёр вообще — снять такой фильм и умереть». «На месте этого сценариста я бы уже повесился из-за собственной убогости, сваляв верёвку из собственных черновиков».
Убогости Гилберт опасался как огня, и этот страх помогал ему. И его выбор ролей подтверждал наличие у него чутья. Как и она, Гилберт использовал простои между частями «Холодного горизонта» для других проектов, но вот у него все выстрелы попадали в цель. В первую очередь он выбирал режиссёров, во вторую очередь – сценарии, и особые отношения, которые были у Гилберта с любым написанным текстом, позволяли ему не знать промахов. Даже злые языки, которые сразу ставили крест на подростковых кумирах из унылой сказочки, давно уже признали: Гилберт имеет все шансы стать большим актёром. А когда он стал принимать участие не только как актёр, но и как сценарист, его почва стала ещё прочнее. Его написанный совместно с приятелем-продюсером сценарий сразу же был отмечен и зрителями, и критиками. А когда на Каннский фестиваль прошёл фильм трижды оскароносного Джеймса Картера, который сначала взял Гилберта на ведущую роль, а потом поставил в соавторы, скептиков сильно поубавилось.
Бруклин читала многие его тексты и сейчас уже вообще была убеждена, что каждая фраза, которую пишет Гилберт, достойна какой-нибудь награды.
«От удивления тонкие брови Илайджи взлетели высоко к голове».
Телефон беззвучно провибрировал сообщением, и Бруклин охотно отвлеклась от тяготящих раздумий. В Европе было раннее утро, а ранним утром Гилберт мог быть только в очередном самолёте и только в отвратительном настроении.
Сообщение выглядело загадочным.
- Если у тебя там бред, то зови врача. Хочешь, я сама напишу твоему менеджеру, что у тебя болит.
- Душа у меня болит, Брукс! Я редактировал этот кусок бесконечное число раз, и всё это время его брови взлетали к голове! Где они были до взлёта, мне страшно представить? И концентрация в ключевой сцене у меня, как у первоклассника. Если я сделаю харакири от бездарности, ты будешь моим Максом Бродом, Брукс? Завещаю тебе свои тетради. Обещай, что уничтожишь мой комп и развеешь его пепел по ветру.
Быстро сбегав в гугл, Бруклин спорила с Гилбертом по поводу его литературного таланта до тех пор, пока его самолёт не вырулил на взлётно-посадочную полосу. Они обычно связывались в это время и пытались вправить мозги друг другу, и если Гилберт потом так и продолжал ворчать, то Бруклин эти переписки приводили в на редкость умиротворённое настроение. Разговоры с ним даже на расстоянии были приятным напоминанием, что, пусть ей до сих пор ещё очень далеко до исполнения многих желаний, какие-то её мечты по крайней мере уже сбылись. И пусть с карьерой и жизнью всё до сих пор было не очень ясно, но пока Гилберт ежедневно ныл ей в телефон про свою бездарность, в мире была хоть какая-то стабильность.