Читать книгу Опять не могу без тебя - Александра Соколова - Страница 6
Глава 6 "Линии жизни". Часть 1
Оглавление«—Я ищу друзей, - сказал Маленький принц. - А как это - приручить?
— Это давно забытое понятие, - объяснил Лис. - Оно означает: создать узы.
—Узы?
— Вот именно, - сказал Лис. - Ты для меня пока всего лишь маленький мальчик, точно такой же, как сто тысяч других мальчиков. И ты мне не нужен. И я тебе тоже не нужен. Я для тебя только лисица, точно такая же, как сто тысяч других лисиц. Но если ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу. Ты будешь для меня единственный в целом свете. И я буду для тебя один в целом свете...
- Я начинаю понимать, - сказал Маленький принц. - Есть одна роза... Наверно, она меня приручила» ...
Гилберт снова читал Бобби его любимую книгу. Старался изо всех сил: внимательно перелистывал страницы, менял голос и произносил реплики с выражением. Получалось отлично, если бы не разбирающий смех; даже на серьёзных местах улыбка так и пряталась в уголках его губ. Бруклин сидела на полу у изголовья Бобби и тоже с трудом сдерживалась, чтобы не фыркнуть; этот отрывок её ребенок требовал читать так часто, что все они давно уже знали его наизусть. Когда Гилберт кидал взгляд на Бруклин, и они в очередной раз сдерживали неуместное хихиканье, он закрывал глаза и продолжал читать по памяти.
« - Если хочешь, чтобы у тебя был друг, приручи меня!
- А что для этого надо делать? - спросил Маленький принц.
- Надо запастись терпеньем, - ответил Лис. - Сперва сядь вон там, поодаль, на траву - вот так. Я буду на тебя искоса поглядывать, а ты молчи. Слова только мешают понимать друг друга. Но с каждым днем садись немножко ближе»...
Бобби всегда ждал Гилберта, но давно усвоил, что, пока они дома, Гилберт может приходить играть только по вечерам. Пока Бруклин отдавалась отпускной неге, Гилберт не дал себе ни дня отдыха. Обычно он писал ночь напролёт, потом спал, а потом, на радость Бобби, частенько приходил к ним на ужин. Между их частями сада так и не было забора – первоначально планировался, но всё не доходили руки его построить. Смысла отгораживаться не было, пока они то и дело ходили туда-сюда.
Комната Бобби примыкала к Бруклиновой спальне. Бруклин никогда не закрывала дверь между ними – боялась, что не услышит, как он зовет её. Она до сих пор помнила эти мучительные ночи, когда в детстве лежала одна в темноте и боялась всего на свете. Нэнни жила на первом этаже и не улавливала её криков, брат всегда спал как убитый; мама, если и была дома, специально делала вид, что не слышит, как, набравшись смелости, Бруклин пробовала её позвать. Она никому не признавалась, что боялась засыпать в темноте и когда уже давно была подростком. Прекрасно понимала, что всё страшное существует только в воображении, и всё равно не могла закрыть глаза, испуганно вглядываясь в сгустки темноты по углам. Что там, Бруклин и до сих пор иногда радовалась, когда понимала, что засыпает и сегодня не придется долго лежать в темноте, замирая от каждого шороха.
Впрочем, сын её страхов не унаследовал. Стоило потушить свет, как он засыпал крепким мальчишеским сном, отвернувшись к своим плюшевым игрушкам. Бывало, Бруклин не могла поверить, что он так быстро заснул, беспокоилась, подходила проверить – но Бобби действительно спал, завернутый в одеяло до самых ушей, и часто улыбался во сне. Разбудить его было сложно. Устроившись на ковре совсем рядом с детской, они с Гилбертом не сильно понижали голос, пока болтали и временили закончить очередной уходящий вечер.
Не меньше, чем Бобби, Бруклин радовалась, что, когда голова начинала раскалываться от атакующих тревог, ей всегда было теперь, с кем поговорить.
И от кого получить дружескую, безусловную поддержку.
- Извини меня, Брукс, но это полный бред, - Гилберт держал на коленях один из своих блокнотов и ожесточённо грыз кончик ручки. Он всегда писал только шариковыми, определенной фирмы, и запасался ими впрок, потому что они периодически исчезали из продажи, и ему приходилось их с трудом экономить. Впрочем, его ручки Бруклин узнавала не по марке, а по неизменным следам зубов на колпачке. – Полный, толстый, с последней стадией ожирения.
- Ну не знаю.
- Прекрасно знаешь. Ты бредовость фильмов замечаешь гораздо раньше меня.
- С одной стороны только бред. А если посмотреть на другие стороны…
- Брукс, я тебя умоляю. У этих сценариев нет других сторон – они плоские, как лист бумаги. В этих пустышках ничего ты не увидишь.
- Ну хорошо, а у меня что, есть выбор? – Бруклин взмахнула руками, осматривая заваленный распечатками пол. Сегодня они наконец собрались пообсуждать сценарии, которые без разбора валялись между ними с ровными строчками её заметок и широкими, словно зашифрованными тайным кодом комментариями Гилберта. У них давно уже повелось обсуждать друг с другом все роли, о которых они всерьёз задумывались, и на этот раз Бруклин рассчитывала на советы Гилберта больше, чем когда-либо. – Ты же согласен, что хороших ролей тут нет вообще? Тут пустышка, тут пустышка, тут обнажёнка.
- Порнушка. Обнажёнкой тебя не запугать.
— Вот видишь! Раз ничего большего мне не светит, лучше уж соглашаться на меньшее из зол.
- Брукс, ты прекрасно знаешь, что этот режиссёр для тебя - не меньшее из зол, - спокойно сказал Гилберт, поднимая глаза от блокнота и осторожно следя за её реакцией. – И на этот проект ты хочешь разменяться из-за страха. А у него нет власти над тобой.
Бруклин ругнулась и принялась поспешно собирать разбросанные листы. Вопрос выбора ролей сейчас стоял особенно остро. Пять лет подряд она играла главную роль в романтической франшизе, которая принесла ей мировую известность, миллионы долларов и реальную опасность пополнить ряды актрис-однодневок, чья слава быстро сходит на нет, стоит её поклонникам чуть выйти из подросткового возраста. Финальный фильм выходил этой осенью, и с героиней, которую Бруклин нежно полюбила и с интересом играла, она уже попрощалась. Предстояло как-то продолжать карьеру, а предложения пока не радовали. Их было небывало много, но все походили друг на друга. В основном роли либо дублировали уже сыгранное, либо были большим шагом назад. А после сегодняшней новости, что фильм, который уже был подтвержден для неё, снят с предпродакшена из-за продюсерских отказов, перспективы рисовались самыми что ни на есть мрачными. Даже Гилберт, который в своей манере саркастично и ёмко разложил ей по полочкам все аргументы, почему не нужно тревожиться, не помог ей избавиться от тягостного предчувствия неудачи.
- А что с тем фильмом про космический корабль, за сценарий которого можно было продать душу?
- А, с ним все в порядке. Но он только следующим летом. Там же одни звёзды, все ждут, пока у них всех совпадёт расписание.
- А тот французский режиссёр, который сказал, что либо с тобой, либо фильма вообще не будет?
- А он так и ждёт финансирования. Так что фильма нет что со мной, что без меня.
- Ещё у тебя была крутая заумная мистика, которую тебе предлагала хищная австралийка.
- Она так и предлагает. Но судя по тому, как она ведёт этот проект, единственный способ его осуществить – это спродюсировать самой.
- Ну так спродюсируй.
- Ты что, смеёшься? Ты хоть представляешь, как будет выглядеть, если сейчас я полезу продюсировать?
Гилберт теребил в пальцах длинные ворсинки ковра и выглядел удивительно спокойным.
- Закономерно это будет выглядеть. Ты в кино с детства и давно знаешь все правила игры. У тебя большой опыт, здравый взгляд на вещи, способность к математике на зависть прочим. Тебе давно пора начать продюсировать интересные проекты, чтобы не зависеть от всяких студий, которые только хотят резать купоны на пустышках и комиксах.
- Вообще-то это будет выглядеть, будто я пытаюсь снимать сама себя, потому что больше меня никто не берёт.
- Брукс, бросай уже эти недооцененные замашки.
- Ты что, забыл, как ко мне относятся? Как пишут, что я бесчувственный чурбан с открытым ртом?
- Да, а потом лучшие в мире актёры говорят, что либо они снимаются с тобой, либо отказываются от проекта.
- Я заняла первое место в хит-параде «самых ненавистных знаменитостей»!
- Прости, я говорю с первой в мире американской актрисой, которая взяла одновременно премии французской, британской и австралийской киноакадемий?
- «У животных есть чувства, ешьте растения! Но у растений есть чувства, ешьте камни! Но у камней есть чувства, ешьте Бруклин Бридж! Но у Бруклин Бридж… а, ну да».
- Брукс, ещё одно слово из этого района, и я позову полисмена, - Гилберт разозлённо поёрзал и вытащил из-за спины Боббиного жирафа. – Когда ты принимаешься себя ругать, тебя никто не переубедит. Но помяни моё слово, что среди продюсеров тебе самое место, и режиссёрское кресло по тебе плачет. И когда-нибудь дождётся, я уверен, - он помолчал, чтобы она как следует усвоила его слова, со стуком захлопнул блокнот и сказал совсем другим тоном: - А первый, кто выиграет от этого решения, будет твоя австралийская режиссёрша.
Мигом разобравшись в причине его хитрющей ухмылки, Бруклин схватила первый попавшийся сценарий и в сердцах метнула ему в голову. Гилберт умело уклонился, кинул в неё жирафа и попал.
- Да! Если бы я и взялась за эти продюсерские игры, то начала бы как раз с этого австралийского проекта, - подтвердила она, подражая его интонации.
- Я и не сомневался! Что ни говори, но австралийцы – твоя слабость.
Не удостоив его ответом, Бруклин с крайним вниманием принялась складывать сценарии в пустой ящик для игрушек, расправляя листы и поправляя канцелярские зажимы. Яркие коробки на колёсиках оказались отличным вместилищем для рабочих бумаг.
- Сколько у тебя их было, Брукс? Тот высокий, потом бизнесмен, еще коллега Стивена из Канберры… Тебя что, заводит их акцент?
- Твой день проходит зря, если ты не припомнишь мне мои косяки?
- Нет, Брукс. Для зря прожитого дня у меня совсем другие критерии, - Гилберт сгрузил в её коробку оставшиеся листы и от души потянулся, смешно сочетая детскую гримаску со своим большим телом. – Вот сегодняшний вечер кончится, и они как раз начнутся. Два десятка дней, проведённых зря.
- Ну не совсем зря, Гилберт, бедный, - уловив печаль в его голосе, Бруклин тут же пристыдила себя, что так бессовестно позволяет себе пользоваться его добротой. Сегодня Гилберт пришёл раньше, чтобы побыть с Бобби накануне отъезда, и вечер получился таким душевным и замечательным. Но вечер кончался слишком быстро, время почти истекло, и ночь, как всегда, всё отяжеляла. - Блин, ты прости меня. Ты же торопишься, а я тут со своими проблемами. Вешаю их на тебя и рада.
- Никуда я не тороплюсь. И ничего ты не рада, - Гилберт поднялся с ковра и подошёл поправить занавеску, которая беспокойно металась на ветру. Эта комната была в её доме одновременно и кабинетом, и игровой, и гостиной. Давно стемнело, но они с Гилбертом не зажигали света и сидели в сумерках, привыкнув к негромкому свету настенной гирлянды. Его фигура тёмным силуэтом выделялась на фоне большого окна. - Я понять не могу – ты так любишь сидеть дома, у тебя за пять лет свободными больше пары недель не выходило. Что тебе неймётся браться за эти совершенно пустые фильмы?
Бруклин снова опустила взгляд, машинально катая туда-сюда наполненную распечатками коробку. За эту недолгую передышку она так привыкла о чём угодно болтать по вечерам с Гилбертом. Не стоило привязываться так сильно.
- Ну ты же не всерьёз мне предлагаешь ждать подтверждённых проектов и не сниматься до следующего лета.
- Ты же сама в первую очередь рассматриваешь этот вариант.
- И что я в этот год буду делать? Целый грёбаный год, Гилберт! Даже когда Бобби родился, я не сидела без работы больше трёх месяцев.
В свете гирлянды его отражение в стекле вспыхивало то синим, то красным светом.
- Ты хочешь мне сказать, что не найдёшь, чем заняться, если у тебя будет свободное время? Что не получишь удовольствие, если позволишь себе передышку?
Он смотрел в сад, но Бруклин всё равно опустила глаза, отведя взгляд от его отражения. Гилберт прекрасно всё понимал. Ему не было страшно признаваться.
- Я правда очень боюсь снова стать ненужной.
Она и сама не ожидала, что сможет сказать это вслух. Впрочем, может быть, и не сказала. Может быть, её голос был невнятным. Гилберт так временил с ответом. Может быть, ему кто-то написал, и он отвлёкся на телефон? Может быть, её не было слышно?
Смешавшись, Бруклин поднялась с пола, заняла чем-то руки, чтобы отвлечься и не ждать его ответа, а когда повернулась, Гилберт оказался гораздо ближе к ней, чем она ожидала. Неуклюжий и громоздкий, иногда он по-актёрски умел двигаться совсем бесшумно.
Взгляд у него был неспокойным, и она смутилась, не понимая. Что такого скандального она сказала ему? Почему вдруг он выглядит так, как будто рассержен, на неё или на кого-то ещё?
- Брукс… - он поднял руку, запустил в волосы и так и стоял, не закрыв рта.
- Ты что, Гилберт?
- Честное слово, Брукс…
- Гилберт, дорогой! Будь добр, подойти ко мне на минутку!
Голос у Нэнни был совсем не громким, но Гилберт вздрогнул от неожиданности. Бруклин и забыла, что Нэнни ещё не ушла к себе.
- «Больница доктора Грея» закончилась, - пробормотал Гилберт, взглянув на часы.
- Ах да, - вспомнила Бруклин. – Сегодня же последняя серия сезона.
- Сейчас приду, - Гилберт поспешно вышел, всё ещё рассерженный чем-то непонятным.
Бруклин растерянно оглянулась в комнате, сердясь, что так неожиданно закончился их странный разговор.
Бруклин помнила рядом с собой Нэнни столько же, сколько себя саму. Мама наняла постоянную няню, когда старшему брату ещё не исполнилось года, а до рождения Бруклин оставалось несколько месяцев. У Нэнни всегда были наготове ответы, когда Бруклин требовалось объяснение, почему небо голубое, трава зелёная, а мама приезжает домой только по вечерам и совершенно не интересуется содержанием её сна, историями её игрушек и прочими важными новостями. Нэнни приходила смотреть, как Бруклин танцует на рождественских праздниках и умела утешить, когда та приходила домой в слезах, пытаясь понять, почему в школе никто не хочет дружить с нею. Мама всегда находила какие-то недостатки в детях, авторитарно ставила им в пример свои достижения и не прощала их ошибок; Нэнни с неизменной строгостью объясняла, что хорошо, что плохо, и с искоркой озорства разрешала слегка преступить эту черту по большим праздникам. Нэнни была мягче мамы, была рядом гораздо чаще, чем мама – Нэнни никогда не могла заменить маму, но с самого начала тоже была кем-то, кого никто не мог заменить.
Иногда в голову и приходили трусливые мысли, что Нэнни надоест вечно жить на работе, но такие страхи быстро проходили. Бобби стал прекрасным предлогом снова соединиться вместе, так что Нэнни осталась незаменимой, и когда её контракт с матерью Бруклин давно закончился. Когда после успеха второго фильма серии «Холодный горизонт» они задумали идею этого бункера, Нэнни сама решила построить свой дом на том же участке, чтобы быть рядом. Гилберт говорил, что она живет на остановке «Добрая фея».
Он вообще ужасно к ней подлизывался.
- Брукс! Брукс, спаси меня, - взъерошенный и покрасневший, Гилберт поспешно поманил её из гостиной, где Нэнни коротала вечер за просмотром очередного медицинского сериала. Давно, совсем в молодости, Нэнни страстно мечтала стать врачом и с тех пор смотрела все подряд «Скорые помощи» и «Докторов Хаусов». Когда кто-то из её близких заболевал, она обрушивала на него вал медицинских терминов, которые чаще всего перевирала, и беспощадно критиковала назначения состоявшихся врачей. Гилберт пару раз наблюдал это и чуть не умер со смеху, утверждая, что, произнося названия лекарств или симптомов, Нэнни «бодалась», совсем как молодой Джордж Клуни. – Брукс, мне дают с собой примерно полтонны еды, а я уезжаю через пару часов. Вмешайся, Брукс, умоляю!
Бруклин с ужасом оглядела стол, на котором стояли подготовленные контейнеры.
- Нэнни, он же правда уезжает утром.
- И что? – Нэнни уверенно складывала коробки в бумажный пакет. - Вы же не спите ночами оба, а тут как раз немного подкрепиться перед дорогой.
- Такое количество убьёт его, а тебя убьют его фанатки. Хочешь быть растерзанной на куски визжащей толпой? Гилберт же никогда не выбрасывает еду. Он будет доедать эти коробки всю ночь и умрёт от обжорства.
Нэнни несогласно мотнула головой и добавила в пакет еще какой-то свёрток. Она души не чаяла в Гилберте и уже много лет выражала это обожание попытками накормить его до смерти. Бруклин всегда от души веселилась, когда видела, как её нарочито строгая, не дающая спуску нянечка растекалась в сладкий елей, стоило ему показаться на пороге. И никогда не могла решить, кто из них вёл себя смешнее – очарованная Нэнни или же Гилберт, смущенный и красный, как непривыкший к вниманию противоположного пола подросток.
- Вот из-за тебя он до сих пор такой худой, что смотреть страшно! – возмутилась Нэнни, когда Бруклин пришлось взять пакет и самостоятельно уменьшить количество продуктов до разумного. Отделив только то, что Гилберт действительно любил и мог есть без опасений, Бруклин бескомпромиссно спрятала оставшееся в холодильник. – Ты что же, не знаешь, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок?
- В случае Гилберта этот путь бесконечен. У него в желудке чёрная дыра; сколько ни корми, до сердца не доберешься.
Гилберт с благодарным поклоном принял из её рук пакет.
- Тебе-то, Брукс, точно не светит. С тобой скорее с голоду помрёшь.
Он галантно поцеловал Нэнни руку и послушно кивал, пока она ерошила ему волосы и наказывала «кушать как следует и обязательно высыпаться». Нэнни никогда не понимала, насколько невыполнимы её такие несложные рекомендации.
Гилберт уезжал без особого желания; Бруклин и спрашивать было не нужно. Обычно он с удовольствием предвкушал интересные роли, с интересом готовился к ним, собирал материал. Он тоже был трудоголиком, а уж если работа ему нравилась, мог вообще уйти в неё с головой, забывая обо всём на свете. Однако сейчас ему предстояли не съёмки: он уезжал на промо-тур нового фильма, шикарной исторической драмы, которая уже собрала несколько почетных наград с уважаемых фестивалей разных стран и обещала быть очередным успехом. И хотя этим проектом Гилберт был доволен и очень его любил, предстоящий промо-тур, очень масштабный, не вызывал у него большого энтузиазма. Бруклин прекрасно понимала его. Работа их теперь сводилась уже не только к актёрской игре, и всё, что прилагалось к контракту, обычно оказывалось гораздо более изнурительным, чем непосредственно съёмки. Гилберт ехал не заниматься любимым делом, а выполнять обязательства. И ехал не с самым лёгким сердцем – Бруклин видела это в том, как он говорит о поездке, как строит планы на приезд, как прощается. Нетрудно было догадаться, почему. Можно было предположить, что он тяготится предстоящими разъездами – но она знала, что путешествовать Гилберт любит, а к масштабной раскрутке фильмов давно привык. Можно было подумать, что ему лень – что тоже было неправдой, потому что работать он любил и умело заставлял себя беспрекословно выполнять всё, что требуется. Можно было растрогаться и связать его нежелание с привязанностью к Бобби, к дому или ещё к кому-нибудь. Но Бруклин прекрасно знала, что на самом деле душа у Гилберта болела почти исключительно о его романе.
И она не знала, чем вызвано сегодняшнее тягостное чувство. То ли она просто сочувствовала, что Гилберта опять отрывают от любимого дела. То ли действительно позволила себе слишком привыкнуть, что по вечерам ей есть, с кем поболтать обо всём на свете.