Читать книгу Мой суровый февраль 2. Тень прошлого - Алла Нестерова - Страница 5

Я посмотрела на этого незнакомого мужчину – Всеволода Алексеевича. Ему было около сорока, тёмные волосы с проседью, добрые карие глаза за очками в тонкой оправе. Что-то в его лице, в спокойном участливом взгляде располагало к откровенности.

– Простите, – я вытерла слёзы салфеткой. – Я не должна была… Это не профессионально.

– Бросьте, – он махнул рукой. – Мы все люди. Иногда нужно выговориться. Хотите воды?

Он встал, не дожидаясь ответа, налил воды из кулера в углу кабинета, поставил стакан передо мной.

– Спасибо, – я сделала несколько глотков. – Мне только что позвонили… сообщили, что человек умер. Мать… одной женщины.

– Мама вашей ученицы? – спросил он осторожно.

Я покачала головой:

– Нет. Это… сложная история. Женщина, Алия, бывшая подруга моей матери. Катя, её дочь – бывшая любовница моего мужа, она родила ему ребёнка. Девочка живёт с нами. Моя… приёмная дочь, можно сказать. Хотя официально Катя не отказалась от родительских прав, мой муж признал девочку…

Всеволод молчал, давая мне время собраться. И вдруг, неожиданно для себя самой, я начала рассказывать. Всё. С самого начала.

– Её зовут Вера. Ей четыре года. Её мать – Катя – бросила её два года назад. Просто оставила в Казани после того, как мой муж вписался в метрику ребёнка. Катя написала записку и уехала в Германию, чтобы выйти замуж. Заодно прихватила с собой Алию.

Всеволод слегка приподнял брови, но ничего не сказал.

– Да, – я криво усмехнулась. – Он мне изменил. С Катей. Пять лет назад у них был роман, потом она забеременела. Приехала к нам в Москву, вместе с Алиёй. Моя мама пригласила их на свой юбилей два года назад. Тогда я и узнала об измене и о ребёнке.

– И вы… приняли ребёнка? – в голосе Всеволода не было осуждения, только удивление.

– А что мне оставалось? – я пожала плечами. – Ребёнок ни в чём не виноват. Вера… она хорошая девочка. Называет меня мамой. Я люблю её. Не как родную дочь Соню, но… люблю.

– Это требует огромной силы духа, – тихо сказал Всеволод. – Простить мужа, принять его ребёнка от другой женщины.

– Простить… – я задумалась. – Знаете, все говорят, что я простила. И я сама так говорю. Но иногда… иногда я смотрю на него и думаю: а действительно ли он изменился? Или просто рад, что всё устроилось? Что я оказалась такой удобной, всепрощающей женой?

Всеволод наклонился вперёд:

– А что вы сами чувствуете?

– Не знаю, – призналась я. – Вчера, например, он сказал что-то… ничего особенного, просто тон был такой… довольный. Будто он выиграл в какую-то игру. А сегодня утром еле согласился забрать девочек из школы и садика. Будто делает одолжение.

– Елена… простите, я могу называть вас по имени?

Я кивнула.

– Елена, а что вы хотите? Для себя?

Вопрос застал меня врасплох. Я молчала, думая.

– Я хочу, чтобы девочки были счастливы. Обе. Чтобы семья была крепкой.

– А вы сами? Вы счастливы?

– Я… – я запнулась. – Я стараюсь быть счастливой. Для них.

– Но это не ответ на вопрос, – мягко заметил Всеволод.

– Да, наверное, не ответ, – я вздохнула. – Алия всегда любила моего отца, а моя мама его увела у неё. Мой отец и Алия переспали один раз, они оба были несвободны на тот момент… – я горько ухмыльнулась. – Алия настаивала, что Катя – дочь моего отца. Слава богу, экспертиза показала, что это не так. Алия и Катя приехали к нам, чтобы отомстить. Сейчас я это понимаю. Ну, и сбросить балласт в виде Веры. Жених Кати, Ганс, был категорически против девочки.

– Сложная история, – Всеволод откинулся на спинку стула. – Все переплетены, все друг другу что-то должны, все виноваты и все жертвы одновременно.

– Да, именно так, – я удивилась точности его формулировки. – А сейчас позвонила Катя и сказала, что Алия умерла. И представляете? Она даже не спросила про дочь. Поэтому я сорвалась и впала в истерику. Хотя, что уж говорить, это первый звонок от Кати за полгода. Для неё дочери больше не существует.

– Это больно.

– Больно за Веру. Она маленькая, она не понимает, почему мама её бросила. Сейчас уже не спрашивает о ней, может, забыла её, мамой называет меня, но… что я скажу ей, когда она вырастет? Что родная мать выбрала комфортную жизнь в Германии вместо неё?

Всеволод помолчал, потом сказал:

– Знаете, я тоже воспитываю неродного ребёнка. Мой пасынок. Его мать, моя бывшая жена, погибла в аварии три года назад. Ему было семь. Никого их родных у него не было, и чтобы мальчика не забрали в детский дом, я усыновил его. Сейчас ему десять. И он тоже называет меня папой, хотя знает правду.

Я подняла на него глаза:

– И как вы справляетесь?

– День за днём. Иногда легко, иногда тяжело. Но знаете, что я понял? Дети чувствуют, любят их или нет. Если вы действительно любите Веру, искренне привязались к ней, она это знает. И этого достаточно.

– Надеюсь, вы правы.

Мы помолчали. Потом Всеволод посмотрел на часы:

– До репетиции ещё полчаса. Хотите, схожу за кофе? Здесь рядом есть хорошая кофейня.

– Спасибо, но у нас есть кофемашина в учительской.

– Тогда давайте я сделаю кофе? Вы пока приведите себя в порядок.

Он вышел, а я посмотрела в зеркальце – глаза красные, тушь размазана. Достала косметичку, попыталась привести лицо в порядок.

Всеволод вернулся с двумя чашками кофе, поставил одну передо мной:

– Не знал, как вы любите, сделал капучино.

– Спасибо, в самый раз, – я сделала глоток. Кофе был хороший, с густой пенкой.

– Елена, можно я скажу, что думаю? – спросил он. – Вы можете послать меня куда подальше, я пойму.

– Говорите.

– Мне кажется, вы взвалили на себя слишком много. Пытаетесь быть идеальной для всех – для мужа, для дочерей, для родителей. А для себя?

– У меня есть работа, которую я люблю.

– Это хорошо. Но этого достаточно?

Я не ответила. Потому что не знала ответа.

– Извините, если лезу не в своё дело, – добавил Всеволод. – Просто… я вижу в вас сильную женщину, которая несёт на себе столько, что хватило бы на троих. И мне кажется, никто не спрашивает, как ВЫ себя чувствуете. В истории, которая произошла в вашей жизни, в большей степени, пострадали вы, взвалив на себя грех мужа, и невинная девочка. Ваш муж, Катя, Алия, вышли из ситуации с минимальными потерями.

– Вы первый спросили за долгое время, – призналась я.

– Тогда я буду спрашивать чаще, – улыбнулся он. – Если не против. В конце концов, мы теперь коллеги.

Я улыбнулась в ответ – первая искренняя улыбка за это утро:

– Спасибо, что выслушали. Мне правда стало легче.

– Всегда пожалуйста. И Елена… эта Вера – счастливая девочка. У неё есть вы. Это дорогого стоит.

Дверь приоткрылась после деликатного стука, пришла моя первая ученица на репетицию:

– Можно, Елена Михайловна?

– Минуту, Таня, – ответила я и дверь снова закрылась.

– Мне пора, – сказал Всеволод, вставая. – Увидимся на общей репетиции. И… если захотите поговорить ещё, я всегда готов выслушать.

Всеволод уже взялся за ручку двери, но вдруг остановился, обернулся.

– Елена, можно ещё один вопрос? Самый последний, обещаю.

Я кивнула.

Он вернулся к столу, но не сел, просто опёрся ладонями о спинку стула, посмотрел мне прямо в глаза.

– Вы правда простили мужа? Не на словах, не для мамы, не для детей, не для того, чтобы «всё было как раньше». А внутри. По-настоящему?

Я отвела взгляд. В горле сразу пересохло. Вопрос был слишком точным, слишком обнажающим.

– Я… думаю, что да, – тихо ответила я наконец. – Стараюсь каждый день. И вроде получается. Когда он обнимает девочек, когда смеётся с ними, когда приносит мне чай в постель, потому что знает, что я устала… В эти моменты я чувствую – да, я его простила. И даже люблю. Не так безумно, как в первые годы нашей жизни, конечно. Но люблю. Спокойно. Осознанно.

Всеволод молчал, слушал внимательно.

– А когда он делает что-то не так? – спросил он мягко. – Когда появляется та самая нотка в голосе, про которую вы говорили? Когда кажется, что он… удовлетворён результатом, а не самим процессом прощения?

Я сглотнула.

– Тогда… тогда на секунду всё возвращается. Как вспышка. И я думаю: а вдруг он просто рад, что я осталась? Что не ушла, не устроила скандал, не забрала Соню, не разрушила ему жизнь? Что я оказалась… удобной. Но потом проходит. Я смотрю на него и вижу – он старается. Реально старается. И я снова себя убеждаю: это уже другое время. Другие мы.

Всеволод медленно кивнул.

– Знаете, что самое сложное в прощении? – сказал он почти шёпотом. – Не только забыть обиду. Самое сложное – перестать проверять человека каждую минуту. Перестать искать доказательства, что он «всё-таки не изменился». Потому что пока ты проверяешь – ты не живёшь. Рана всё ещё кровоточит.

Я посмотрела на него с каким-то новым интересом.

– И как перестать проверять?

– Не знаю, – улыбнулся он. – У каждого свой срок. У кого-то год. У кого-то пять лет. У кого-то никогда, как у меня. Я так и не смог простить жене измену. Она сама мне призналась, что забеременела не от меня. Три года я пытался простить. Но… каждый раз проверял телефон, если она задерживалась где-то, начинал накручивать себя, что вот, она снова мне изменяет. Морально очень тяжело, недоверие разъедает изнутри. Мы с ней поговорили, как взрослые люди, и решили расстаться. А спустя пять лет она погибла. Если у вас не так, то значит, вы действительно простили.

Я молчала долго. Слова ложились тяжело, но правильно.

– Вот то, что вы сейчас сказали… – призналась я наконец. – Я ещё проверяю его. Смотрю переписку в телефоне. Беру в руки, чтобы прочитать, иногда даже неосознанно, когда он не видит.

– Это нормально, – тихо сказал Всеволод. – Главное – быть уверенной, что это не навсегда. И ещё… – он помедлил. – Если когда-нибудь поймёте, что любви больше нет, а осталась только привычка или страх одиночества – не держитесь за это чувство. Вы и так уже совершили подвиг. Больше ничего никому не должны доказывать.

В дверь снова постучали.

Всеволод выпрямился.

– Пойду. Увидимся позже. И… спасибо, что ответили честно.

– Спасибо, что спросили, – ответила я.

Он вышел, а я ещё несколько секунд сидела, глядя на закрытую дверь. Странно, но после разговора с почти незнакомым человеком мне действительно стало легче. Будто груз, который я несла одна, стал чуть меньше.