Читать книгу Женский дневник из Ирпеня. Хроники марта 2022 - Анастасия Александровна Смогунова - Страница 3

Только мертвые видели конец войны — Платон

Из утреннего сна Анну вырвал настойчивый телефонный звонок, как гром среди ясного неба – в её голове пронеслось вихрем тысяча обрывочных мыслей: пожар, родственники, работа?.. На часах было только 5 утра, и небо за окном ещё не начинало светлеть, так бывает, этим славится английская осень, она нащупала телефон, моргнула, осознала происходящее – звонил Стив.

– Алло, что случилось? – её голос всё ещё был обволакивающе сонным, будто душа не успела вернуться в тело.

Стив буквально фонтанировал эмоциями, он звучал так, будто выиграл Олимпиаду:

– Нетфликс, Анна! Нетфликс хочет купить твою историю! – радостно и почти оглушительно прокричал он в трубку.

Анна зажмурилась, пытаясь удержать остатки сна, но новость била в сердце, как колокол, она прикрыла глаза рукой и, уже полностью проснувшись, произнесла в трубку:

– На каких условиях?

Стив не сдерживал восторга: он начал быстро, почти захлебываясь словами, рассказывать, как сильно им понравилась история об Ирпенской войне, о людях, переживших происходящее, как цепляло всё – каждая деталь, каждая эмоция. Он начал перечислять условия сделки с той педантичной точностью, которой мог бы позавидовать нотариус. Голос его звучал, как музыкальная машинка, на которую нажали – и теперь она, без остановки, воспроизводит заранее выученный текст, наверное, так и было: Анна сразу визуализировала этот момент – как он держит в руках листок, исписанный своим аккуратным, почти каллиграфическим почерком.

Анна слушала, почти не дышала, сон рассеялся без следа, как будто его и не было, в груди поднималась волна – изумление, трепет, недоверие, восторг- все сразу, но снаружи она была спокойна, как всегда, этому она научилась за последнее время и этот урок она усвоила на твердую пятерку.

– Энн, – Стив вдруг сделал паузу, – чего ты молчишь? Ты не рада?

– Я рада. Очень рада, – произнесла она, потянувшись в кровати, казалось, даже воздух вокруг стал гуще, как будто пропитался смыслом и обещанием перемен.

Стив радостно присвистнул, и в этом свисте чувствовались его гордость и важность момента:

– Отлично! Давай поужинаем, я тебе всё расскажу, и мы составим план дальнейших действий.

Анна отложила телефон, несколько секунд тишины, она смотрела в потолок, не двигаясь: волна нахлынула с новой силой – столько чувств в груди, что дышать стало трудно. Восторг и тревога, благодарность и страх- всё смешалось в какой-то водоворот чувств, только не было спокойствия, она закрыла глаза: да , всё в жизни не случайно, мысли мягко перенесли её в июль – в тот самый июль, откуда всё началось.

Она уже четвёртый час стояла на украинской таможне: жара в +36C не просто удушала – она истончала границы реальности, стирала волю, выжигала терпение. Плавился не только асфальт, по которому текли миражи, – казалось, плавился и мозг, хотелось одного: холодный душ, мягкая кровать, темнота и тишина, просто – исчезнуть хоть на мгновение из этого зноя, напряжения и бесконечного ожидания.

С венгерской стороны всё было иначе: таможенники почти не проверяли багаж, окинули взглядом её покалеченную, уставшую машину с вмятинами, как на теле воина после битвы, спросили формально откуда, куда и зачем и с легким, сочувственным кивком отпустили, как бы говоря: мы понимаем, это сочувствие било в сердце мягко и больно одновременно, отдаваясь гулом бессмысленного вопроса : зачем было столько лет работать на все эти блага, если все разлетелось в 15 секунд?

А украинская сторона… то ли обедали, то ли приняли решение внедрить сиесту в духе южных стран. Всё стояло, всё будто застыло: люди, словно фигуры в шахматной партии без игроков, без движения, кто-то сидел в машине, уставившись в одну точку на горизонте, кто-то покорно ждал своей участи, бессильно растекаясь по сиденьям от жары. Деревья были лишь по периметру – недостижимые оазисы, а внутри машины, нагревшейся под палящим солнцем, было как в раскаленной духовке, воздух вибрировал, пульсировал, каждый вдох давался усилием.

Анна вытерла пот со лба, не спеша обвела языком сухие, потрескавшиеся губы и на миг замерла, вглядываясь вперёд, воздух дрогнул – будто затаился перед тем, как хлынет дождём, в груди что-то болезненно сжалось: путь обратно был начат, и он уже не казался таким же безопасным, как прежде. Как страшно снова возвращаться туда… – мелькнула мысль, как шальная птица в клетке.

И вдруг она осознала: не было страшно, пока ты находишься в покое, в стране, где нет взрывов, сирен и руин вместо домов, только когда ты попробовал вкус тишины, понял, насколько привык к тревоге, пришло осознание того насколько ненормальной стала норма.

Внезапно – со скрипом, словно после долгого сна, поднялся шлагбаум, сердце Анны ёкнуло, она завела машину – двигатель заворчал, как старый пес, и тут же плюнул в лицо обжигающим потоком воздуха из вентиляции, это было жестоко в нынешней жаре,почти как предупреждение: ты возвращаешься в зону боли.

На пути к паспортному контролю стояла девушка – юная, с уставшими глазами, но аккуратной выправкой, в военной форме, слишком большой для её хрупкого тела, она кивнула, махнула рукой и указала жестом, куда подъехать.

Возле пограничной будки, словно отмеряя время нетерпеливыми шагами, переминался молодой пограничник, солнце беспощадно полировало его фуражку и шею, но в его взгляде, неожиданно лёгком, жила та самая юношеская беспечность, которую не в силах умертвить даже форма. Он выпрямился, заметив приближающуюся фигуру, и направился к Анне, будто знал, что именно она – его цель, его точка отсчета в этом палящем мареве.

– Добрый день! – раздался бодрый голос, и его улыбка, лёгкая, едва заметная, скользнула по лицу, словно солнце на миг выглянуло из-за облака. – Что, контрабанду везете? – спросил он с той легкой игривостью, с какой дети спрашивают: «А у тебя в кармане что?»

Анна попыталась улыбнуться, но её губы дрогнули устало, как будто эта улыбка досталась ей слишком дорогой ценой, все в ней – и взгляд, и осанка – говорило о том, что силы на разговоры остались где-то на другой границе.

Пограничник приоткрыл багажник, заглянул внутрь и вдруг весело хохотнул, будто увидел старого знакомого.

– Ого, да вы, я смотрю, с размахом! Соль? – он ткнул пальцем в три простых пачки, как будто это были золотые слитки. – У нас теперь это почти что валюта!

Анна слегка пожала плечами, не произнеся ни слова, лишь короткий жест рукой – невесомый, как вздох: да, всё так, проблем хватает, а соль… лишь верхушка айсберга.

Молчание повисло между ними – не тяжелое, но наполненное чем-то, в нём было всё: усталость, понимание, и то хрупкое чувство, когда людям не нужны слова, чтобы всё сказать.

Пожилой мужчина на паспортном контроле пристально всматривался в её паспорт, словно в нём мог найти ответы на что-то большее, чем просто гражданство, он долго вертел документ в руках, затем поднес к сканеру, машинально проверяя, и бросил взгляд в сторону её машины, взгляд этот был не равнодушный – скорее сдержанно-сочувствующий, как у человека, который видел многое, но не потерял способности сопереживать.

– Что с Вашей машиной? – наконец, спросил он, негромко, будто не хотел вторгаться, но и пройти мимо не мог.

Ещё совсем недавно этот вопрос разрывал бы её изнутри, как осколок, застрявший в груди, ком мгновенно подкатил бы к горлу, слёзы – не горячие даже, а обжигающе-бессильные – застилали бы глаза. Каждый раз, когда приходилось объяснять, это было как водить ногтем по живой ране, снова и снова, но теперь… всё будто улеглось: осело, не то чтобы прошло, нет – просто превратилось в осадок, не боль, а факт, прошедшее, зафиксированное, как запись в архиве.

– Осколки, – сказала Анна, голос её был ровным, но в нём, как в утреннем тумане, таилась сдержанная тяжесть. – Просто осколки снарядов, я из Ирпеня.

Мужчина кивнул – коротко, но с той внутренней тишиной, в которой человек как будто сам проходит сквозь сказанное: Ирпень, имя, обожженное в памяти.

– Вот как… – выдохнул он, нахмурившись, будто пытаясь найти слова между строк. – Тут у нас американский журналист, в Ирпень ему надо, может, подбросите?

Он произнёс это буднично, почти между прочим, как будто предложил подвезти соседа, но у Анны внутри что-то дрогнуло, словно тонкая струна, на которую неожиданно надавили, щёлк – и эхом разошлось по телу: не страх, не злость – а почти инстинктивное сопротивление, невидимая, но ощутимая волна: «нет, не сейчас».

Первым импульсом внутри вспыхнуло твёрдое, обжигающее «нет»– резкое, как рефлекс, она не любила пускать чужих в свое пространство – особенно мужчин, особенно незнакомцев, а уж в ее машину, ставшую за последнее время почти священным островком уцелевшей тишины, – тем более. Ее машина, пахнущая кожей сидений, кофейными леденцами и ее собственным одиночеством, была последним убежищем в мире, где всё остальное давно перестало быть надёжным.

А тут – американец и к тому же журналист, идеальный штрих к картине недоверия.

Но слова выскользнули сами, прежде чем успела прикусить язык, с лёгкой иронией, за которой пряталась неуверенность – почти как детская попытка отшутиться:

– Только если вы уверены, что он не маньяк…

Пограничник расхохотался- громко, от души, как смеются те, кто смеялся редко – но охотно, когда повод настоящий. Смех у него был заразительный, словно соскочил с катушки и зазвенел в тишине, он махнул рукой куда-то в сторону, заорал что-то по-английски, широкими, почти театральными жестами указывая на стоящего неподалёку мужчину.

Тот сразу оживился: высокий, подтянутый, в светлой футболке и шортах – выглядел скорее как турист, чем как журналист, однако в его осанке чувствовалась внутренняя выправка, он нёс свой огромный рюкзак с такой легкостью, будто это была сумка с газетами, и двигался уверенно, быстрым шагом, как человек, давно привыкший идти вперёд, несмотря на обстоятельства.

Подойдя, он сразу протянул руку – без колебаний, с американской открытостью:

– Привет, я – Стив Робертсон, журналист американского журнала Time, спасибо, что согласились подвезти.

Анна пожала его руку- теплая, крепкая ладонь.

Ага, согласилась…ну, да ладно, – подумала она с лёгкой ухмылкой про себя, сама себе удивлялась – то ли жара подействовала, то ли просто внутреннее «ну его уже» взяло верх.

Вслух же сказала спокойно, почти с улыбкой:

– Рада помочь, Стив, меня зовут Анна, ну, что, поехали?

И в эту секунду, словно по щелчку, внутри у неё что-то чуть изменилось, как будто с поворотом ключа в зажигании машина включила и новую главу в её истории.

Даже если бы ты выезжал с таможни с завязанными глазами и плотно заложенными ушами – ты всё равно бы почувствовал: ты на родине- воздух становится другим: чуть влажнее, гуще, будто наполнен запахом земли, дыма и… чего-то очень личного, неуловимого, но знакомого до дрожи в груди. Здесь дышится иначе – как будто лёгкие вспоминают, как на самом деле должна идти жизнь.

Асфальт тут не гладкий и покорный, как за границей, нет, закарпатские дороги сразу возвращают тебя в реальность: ни дать ни взять – автотерапия на выносливость. Там, в Европе, ты катишься по автобану, словно по подушке: засыпаешь от скуки, вяло перестраиваясь в потоке, не ямок тебе, не гармошки асфальта, а тут фуры плывут, как верблюды в пустыне – неторопливо, безразлично ко всему – обогнать их – целое приключение, почти как выиграть в шахматы у сильного игрока: дорога узкая, виляет, как уж на сковородке, – и вот тебе уже не до сна, а до мольбы, чтобы никто не выехал навстречу.

И к этому добавь бесконечные села и городки, где скорость то и дело падает до черепашьей, а на трассе – люди, прыгающие через ограждения, будто им с детства внушали, что дорога – это не опасность, а поле для квеста.

У Стива, который ещё пару часов назад был бодр, ярок и полон американского энтузиазма, теперь глаза – эти весёлые, сияющие зеленые глаза – лезли на лоб: он озирался, качал головой, что-то бурчал себе под нос, а потом снова что-то тараторил в голос, почти не переставая, километров этак тридцать подряд, его голос фоном тянулся, как дорожная разметка, ровный, но бесконечный.

Анна молчала – не потому, что ей нечего было сказать, а потому что любые слова теперь звучали бы фальшиво, как переигранная сцена в спектакле, который она давным-давно не хотела играть, это было не то молчание, в котором прячутся неловкость или растерянность, нет – её тишина была насыщенной, почти густой, как плотный осенний туман. В ней клубились воспоминания, благодарность, которой она не умела делиться вслух, и усталость – древняя, как сама дорога, по которой она ехала в одиночестве, когда в салоне ещё пахло детскими куртками, термосом и чем-то несказанно родным.

Она сделала главное – отвезла детей: не отправила, не отпустила, а лично, своими руками, своим измученным телом и исцарапанным сердцем вывезла их через границы, через страх, через всё, что когда-то называлось домом. В Кошице, под тихими домами с черепичными крышами, они остались: сын – старший, уже почти взрослый, слишком быстро повзрослевший, и дочь – младшая, ещё наивная, еще верящая, что всё это когда-нибудь закончится, и обязательно хорошо. Там – тишина, университет, новые лица, чужой язык, а здесь, за её плечами, осталась жизнь, с которой больше не о чем договариваться.

Теперь – имущество, документы, беготня по инстанциям, где каждый кабинет кажется капсулой из мира, который давно должен был исчезнуть и – главное – нужно было понять: откуда начинать, с чего? с какого угла подступиться к реальности, которую вновь придётся складывать из обломков, как мозаичный пол: не потому, что хочется – а потому, что иначе нельзя.

В третий раз, Господи, в третий – мысль ударила, как волна, неожиданно сильная, и Анна на мгновение прикрыла глаза – не от слёз, нет, они давно высохли, а просто чтобы пережить это ощущение: всё заново, снова, с нуля, как будто у неё внутри есть ещё какое-то «ещё».

– Бог любит троицу… – подумала она, и на губах её легла усмешка – тонкая, уставшая, но с оттенком вызова. – Ну что ж, посмотрим, кого Он любит больше – меня или этот вездесущий фарш из обстоятельств.

Машина подпрыгнула на очередной гармошке асфальта, и Стив, наконец, вынырнул из своих речей, дотронулся до её руки – осторожно, но искренне:

– Энн, Энн… – его голос стал мягче, внимательнее, – Ты уезжала из своего города, когда всё случилось?

Анна не сразу ответила, как будто нуждалась в том, чтобы вдохнуть, чтобы вспомнить, чтобы пережить ещё раз, но так, чтобы не обжечься.

– Я была в Ирпене до 30 марта, – произнесла она, глядя в дорогу, голос ее был ровным, но за каждым словом стоял пласт боли, который не кричал, а просто существовал – как дом с выбитыми окнами, стоящий среди квартала.

– Почему ты спрашиваешь? – добавила она, повернув к нему голову на секунды, в ее взгляде было не недоверие, а тихая настороженность, усталая женщина, которая уже пережила слишком много, чтобы сразу впускать в сердце чужие вопросы.

Стив на мгновение замолчал и в этом молчании был тот редкий случай, когда даже американец понимал, что лучше просто помолчать рядом.

– Я – журналист и я хочу написать об украинской войне, расскажешь мне свою историю, как ты провела в Ирпене 35 дней во время боевых действий? – голос Стива прозвучал негромко, но с такой настойчивой тишиной, за которой пряталась настоящая жажда понять.

Анна снова медленно отвела взгляд от дороги и задержала его на нём, долго, с той сосредоточенностью, с какой смотрят не на человека, а сквозь него – в глубину, в суть, в тот внутренний механизм, что не спрячешь ни за улыбкой, ни за вежливым словом. Это был не просто взгляд – это было молчаливое считывание, почти допрос, но без давления, она искала не просто намерения, а подлинность, ту редкую ткань души, которая либо есть, либо нет, и никакие маски её не заменят.

Зелёные глаза мужчины были открыты – по-настоящему, до прозрачности: без бравады, без напускного интереса, которым часто прикрываются скучающие люди, в них не было ничего настораживающего – наоборот, в этой открытости читалась хрупкость, которую редко демонстрируют добровольно, там было сочувствие: негромкое, не театральное, не то, что «по протоколу», а настоящее – живое, почти тёплое и это сбивало с толку сильнее, чем любой вопрос.

Эту историю она рассказывала уже, наверное, сотни раз: каждый раз – как разрыв, как вывернуть душу наружу и показать, не морщась, свои внутренние рубцы. Кто-то слушал молча, и в глазах у него клубилась злость – история не укладывалась в его мир, мешала жить в привычной картине, кто-то спорил, с жаром, с обвинениями, в которых слышалось отчаяние: такого просто не может быть, кто-то поражался до немоты, и в его взгляде была детская вера в то, что мир всё же добр – и теперь эта вера рушилась, а кто-то… кто-то улыбался, словно получал подтверждение собственной теории, кивая и приговаривая: я так и думал, я так и думал.

Иногда, в долгих, затянувшихся поездках или в ночной тишине, когда тень от фар ползла по обочине, как вялый зверь, Анна ловила себя на мысли, которая приходила всё чаще, с той настойчивостью, с какой возвращаются старые раны в ненастье: может быть, стоит написать книгу. Не ради славы, не для читателя, а для себя – чтобы запечатлеть, зафиксировать, выложить на бумагу всю эту жизнь, которая происходила в ней и вокруг неё, чтобы не объяснять потом, не пересказывать, не ворошить раны по кругу, как будто кто-то вправе требовать от нее отчета за собственную боль. Хотелось написать всё честно, без литературных изгибов и политкорректных оговорок, без сносок и редакторских смягчений, так, как всё было на самом деле – с криками, с пеплом, с бессилием, с тем мертвенным холодом, который не уходит даже в сорокаградусную жару. Но каждый раз, как только эта мысль начинала обретать форму, как только она начинала представлять себе строки, страницы, обложку, – внутри поднималась волна отторжения, и Анна отгоняла её, как муху, надоедливую, липкую, бесстыдную, потому что знала: никакая книга не защитит её от тех, кто будет кричать, что «всё это неправда», «такого не было», «вы просто всё выдумали», – особенно от тех, кто кричит громче всех, не бывав там, где воздух пропитан страхом и гарью, и не потерявших ничего, кроме связи в метро.

Она посмотрела на Стива – в его лице, расслабленном, почти наивно внимательном, было что-то доверчивое, непрофессиональное, и это настораживало даже больше, чем возможная провокация. Поэтому, задержав взгляд на нём чуть дольше, с прищуром и лёгкой улыбкой, где от сарказма остался лишь оттенок, она всё же сказала:

– А если история окажется совсем не такой, как её привыкли подавать по телевизору в новостях? – и, не давая ему времени отвести глаза, добавила уже тише, но с отчетливым нажимом, – ты всё равно хочешь ее услышать, Стив?

Её голос прозвучал не вопросом – нет, это был вызов, ровный и уверенный, как взгляд перед дуэлью, и в нём не было ни капли сомнения в собственной правоте, потому что она знала: правда – штука тяжелая, неподъемная, не для слабых и точно не для любопытствующих, которые заглядывают в чужую боль, как в сериал перед сном. Она давно не верила в СМИ – не из-за обиды или разочарования, а потому что слишком часто видела, как они срезают углы, вырезают живое, натягивают поверх раны шелковую обертку «информационного повода» и, улыбаясь, пакуют чужую трагедию в рамки, удобные для тиража, для рейтинга, для заданного тона- это не рассказывание – это управление, спектакль и каждая эмоция в нём тщательно срежиссирована, направлена, отредактирована до нужного градуса – ни выше, ни ниже, а в ее мире для таких вещей уже не осталось места.

Стив рассмеялся – не обидчиво, не натянуто, а по-настоящему, легко, с тем редким звуком, в котором нет второго дна, смех был почти детским, немного неуместным в этой теме, но именно этим и обезоруживающим, в его глазах – на миг, но ярко – вспыхнули те самые чертики, живые, веселые, не запятнанные цинизмом, он откинулся на спинку кресла, всё ещё улыбаясь, и сказал, не задумываясь, как говорят что-то, в чём нет нужды убеждать:

– Конечно хочу. это же значит, что история будет в миллион раз интереснее.

Анна, сама не заметив, как, позволила себе короткую улыбку – не потому что стало смешно, а потому что в этой фразе, в этом странном союзе простоты и интереса, было что-то… почти человеческое, еще семьсот пятьдесят километров дороги, восемь часов за рулем, и мозг уже подспудно искал, за что зацепиться, чтобы не провалиться в рутину. Почему бы и нет? Разговор, который имеет шанс не быть пустым: парень – симпатичный, голос бархатный, английский – прекрасная тренировка, а главное – кажется, внутри него есть что-то живое, душа, может быть или хотя бы её зачаток.

– Хорошо, что ты хочешь знать? Давай действовать в режиме интервью – ты же журналист, в конце концов, ты спрашиваешь – я отвечаю, – Анна посмотрела на него с легким вызовом, почти как на шахматного соперника, её глаза блестели – не от кокетства, а от живого, внутреннего огня.

– Не проблема, – расплылся в фирменной американской улыбке Стив, потирая руки, как актер перед выходом на сцену. – Хотя я хотел сказать, что хочу знать всё…но теперь ты усложнила задачу, я не подготовлен к интервью – будет экспромт, могу я записывать?

Анна пожала плечами – усталый, почти равнодушный жест – записывай, всё равно уже не забыть.

– Океу… – протянул Стив, утягивая звук, как резину, и, прищурившись, полез в свой рюкзак, что-то нетерпеливо перебирая, пальцы мельтешили в глубине сумки, будто искали не просто ручку, а неуловимую мысль, уже полупойманную.

Он продолжал рыться, насвистывая себе под нос строчки старой песни Тома Джонса – “It’s Not Unusual”, напев звучал почти весело, и в этом была какая-то трогательная американская наивность, которая контрастировала с её внутренним напряжением и пережитой болью.

Затем он резко выдохнул – громко, театрально, почти с разочарованием, – захлопнул рюкзак, хлопнул ладонями по коленям, будто завершил акт неудачного фокуса:

– Не могу найти блокнот… странно, – сказал он, недоуменно разводя руками. – Буду писать в заметках.

Он уже тянулся к телефону, и в этом движении было что-то уютно-привычное, цифровой мир пришёл на смену бумажным блокнотам, и Анна наблюдала за этим с лёгкой полуулыбкой, внутри же – снова накатывал ком мыслей, сейчас она снова должна вспоминать, снова вдыхать те запахи, слышать звуки, видеть своими глазами то, что так долго старалась оттолкнуть.

Машина двигалась ровно, сдержанно и уверенно, будто чутко подстраиваясь под ритм дороги, беря виражи без лишних движений, не ускоряясь без необходимости, не замедляясь без повода, и в этом неспешном, размеренном движении было что-то странно успокаивающее – как будто не она везла Анну, а сама дорога, не нуждающаяся в навигаторе, прокладывала путь по памяти, как старый пес, знающий, где живет хозяин. Воздух за лобовым стеклом расступался с лёгким шелестом, словно вода перед носом лодки, и в этом почти незаметном сопротивлении скрывалась мягкая, принимающая сила: всё вокруг будто бы не мешало – наоборот, помогало ехать дальше, глубже, туда, где пейзаж начинал напоминать ожившие полотна, раскатанные по краю горизонта, – буйство украинских полей, величественных в своей простоте.

Здесь, по правую руку, пшеницу уже убрали, и поле, оставшееся после жатвы, лежало теплое, усталое, с ровными бороздами, как лицо старика, что прожил долгую жизнь, вырастил своих и чужих, и теперь, отдав земле всё, что мог, наконец позволил себе вздремнуть под солнцем, не думая о завтрашнем дне. А дальше, за холмом, подсолнечник – ещё не поднявший голову, но уже зреющий в решимости, в этом молчаливом, почти сакральном движении к свету, словно готовящийся развернуть своё жёлтое лицо к небу и вступить в диалог с солнцем, – не споря, не требуя, а просто потому что так должно быть, потому что так велено природой. Чуть в стороне кукуруза, высокая, зелёная, дерзкая – как мальчишка на ярмарке, что ещё не понял, как велика жизнь, но уже смеётся ей в лицо, тянется вверх, предвкушая, как в один день расправит плечи и расцветёт во весь рост, – беззаботно, с хрустящей, беззубой, но полной радости улыбкой, похожей на ту, с которой Стив только что повернулся к ней, глядя, как будто не на женщину, а на саму возможность разговора.

Слева лавандовое поле – не юное, не игривое, а зрелое, тяжёлое, с насыщенным ароматом, в котором ощущалась память, будто бы духи старой актрисы, прошедшей через сто спектаклей и три войны, но всё ещё выходящей к публике с той же прямой спиной и высоко поднятой головой, с тем же жестом, в котором – не каприз, а достоинство, лаванда махала фиолетовыми кистями, приветливо и немного устало, как девушки на перроне, провожающие последний поезд, в котором – кто-то, кого они, возможно, больше не увидят.

А над всем этим – небо, безоблачное, густое, плотное, как ткань из чужих воспоминаний, в которой не оставалось места для капризов или внезапностей, оно было – просто было, не спрашивая, не предупреждая, не вмешиваясь, и солнце, жаркое, вольное, казалось, играло для самого себя, не интересуясь, удобно ли вам, не слишком ли ярко, не мешает ли оно вашему плану на день, оно сияло, потому что могло и потому что хотело.

Анна на мгновение прикрыла глаза – так, чтобы не потерять дорогу, но спрятать душу: её ждала долгая дорога назад – не только в километрах, но и во времени и если кто-то должен был это записать – пусть уж будет Стив, с его чертиками в глазах, лавандой за спиной и телефоном вместо блокнота.