Читать книгу Женский дневник из Ирпеня. Хроники марта 2022 - Анастасия Александровна Смогунова - Страница 6

И среди ужаса человек всё же по привычке чистит зубы и зовет собаку — Михаил Булгаков

Моя ночь с двадцать пятого на двадцать шестое февраля началась около одиннадцати вечера и закончилась без двух минут два – за окном всё громче и отчётливее раскатывались взрывы, тяжёлые, гулкие, будто кто-то в небе рвал ткань мира на части, и один особенно мощный толчок выдернул меня из сна: я резко села на кровати, чувствуя, как сердце колотится в груди, словно загнанный зверёк, а внутри поднимался глухой протест – знание, почти животное, что смотреть в окна нельзя, что этого делать не следует ни при каких обстоятельствах, но я всё равно встала и, словно подчиняясь древнему, неосознаваемому инстинкту, прошла по всем комнатам, медленно, поочерёдно, всматриваясь в каждое окно, как будто пыталась увидеть не происходящее снаружи, а подтвердить для себя сам факт реальности происходящего.

У меня угловая квартира – она смотрит сразу на две стороны: пространство, которое раньше казалось светлым и безопасным, теперь было словно открыткой из параллельной реальности, окна кухни и комната сына выходили на сторону Бучи, когда я приоткрыла занавеску – кровь застыла в венах: над Бучей стояло зарево, тёмное небо горело медным отблеском, как будто кто-то разлил багровую краску и поджёг её по краям, поле и река Ирпенка, что разделяли меня и тот огонь, были уже не географией, а зыбкой, незащищенной линией, там, за ними, шёл бой.

Я смотрела – и не могла поверить, что всё это по-настоящему, сцена передо мной казалась не частью моего окна, а кадром из кошмара, в который меня кто-то забросил без предупреждения, мой разум отказывался принимать реальность: «Это сон, просто дурной, затянувшийся сон… сейчас закончится», – уговаривала я себя, цепляясь за ложь, как за спасательный круг, глупо, конечно и наивно, почти детски, но тогда… тогда это была моя единственная защита. Мозг отказывался воспринимать очевидное, он выстраивал баррикады отрицания – плотные, инстинктивные, наверное, так человек защищается от всего, что не может вместить.

А я должна была вместить, не только себя, на мне – трое: , я и двое детей, ах да, еще собака – наш малыш Р., а я должна была вместить, эту ответственность . Ответственность за другие жизни – как бетонная плита – давила вниз, к полу, не давая дышать, она пригибала, сгибала, тянула, напоминая: больше нет времени быть растерянной, надо быть только собранной, только сильной.

Я отступила от окна: колени дрожали, взгляд упал на руки – они тряслись, как будто внутри что-то сжалось в спазме и не отпускало, это не был холод, дома было тепло, мягкий воздух, отопление – всё как всегда, но тело выдавало тревогу, вегетативная система запускала сирену изнутри, адреналин бил по нервам, и вся я стала дрожью, казалось, будто сама душа мелко вибрирует, пытаясь укрыться в кости.

«Надо расслабиться», – сказала я себе и тут же – рассмеялась, коротко, сухо, почти срываясь, расслабиться… да кому это удаётся в аду?

Я прошла на кухню, щелкнула вытяжкой – тусклый, неяркий свет окутал плиту, светомаскировка – правило номер один, мы все уже знали его наизусть: нельзя включать верхний свет, нельзя создавать мишень, в чате дома постоянно напоминали: не светить, не шуметь, не выделяться.

Я открыла шкаф без намерения, почти как во сне, движением автоматическим, как будто руки сами знали, что делать, а разум только наблюдал со стороны, уступая телу инициативу. Пальцы, с удивительной точностью, нащупали бутылку ванильного ликёра – ту самую, которую я берегла для особого случая, хотя, если быть честной, давно перестала верить в то, что такие случаи еще бывают. Тёплый, густой, с тягучим запахом, от которого веяло чем-то уютным, почти детским – ликёр пах, как плед, вытканный из добрых воспоминаний: мягких зим, бесконечных вечеров, неслучившегося счастья.

Я налила себе немного – граммов сто, не больше, не для того, чтобы забыться или уйти в мрак, нет, это был жест – знак, посланный телу, уставшему и напряженному, словно натянутый до скрипа канат: дыши, отпусти и расслабься, пусть хоть эти несколько глотков принесут иллюзию мира, раз настоящий оказался недоступен.

Я уселась на диване, закутавшись в одеяло как в кокон и подогнув ноги под себя, как будто стремясь исчезнуть, уменьшиться до крошечной точки, до такой малости, что даже боль не найдет, куда прицепиться. Всё моё существо затаилось – тело сжалось, разум смолк, мир снаружи и внутри застыл в ожидании.

И в эту застывшую тишину, не нарушая её, а как бы продолжая, вошёл малыш Р., сонный, тяжёлый, с немного примятыми ушами и взглядом, в котором читалась растерянность и доверие. Он не издал ни звука, просто лег рядом, прижавшись всем телом, и стало ясно, что он тоже искал тепла, не физического – душевного. Он, как и я, хотел понять, почему привычный порядок вещей вдруг исчез, он спрашивал меня без слов: «Что происходит, мама?» – и я не имела ответа на такой простой его вопрос.

Мы сидели так – сколько времени прошло, я не знаю, ликёр согревал изнутри, обжигал, но возвращал ощущение тела, как будто напоминал: ты жива, с каждым медленным глотком я становилась чуть более настоящей, чуть менее тенью.

За окном все еще пылало, то самое зарево, что раньше могло бы показаться отблеском далёкого города, теперь было слишком близко, это не был свет, это был огонь: там, где прежде пряталась ночная тишина пригорода, теперь жила стихия – яркая и хищная. Я смотрела в окно и молилась, чтобы дети не проснулись, пусть ещё немного побудут в том мире, где можно просто спать, не зная, что за стенами дома шумит не ветер, а беда.

Рядом со мной на диване стоял рюкзак Сани, он был плотный, туго набитый, мы сложили туда всё необходимое, всё, что должно было спасти, если придётся бежать: все документы, две пачки галетного печенья «Мария» – то самое, что долго хранится, почти не крошится, три плитки молочного шоколада, три бутылки воды, три пачки лапши быстрого приготовления и три пачки сушеных кальмаров. Я провела ладонью по ткани рюкзака: он был немного шершавым, плотным – как броня. «Хорошо, что ты с нами», – сказала я ему почти шепотом, как живому, потому что в тот момент он и был частью семьи, таким же живым, как мы, только молчащим.

Я снова взглянула в окно, зарево всё ещё стояло и ночь всё ещё не кончалась, тело наконец отпустило: дрожь, сковывавшая мышцы, ушла – не резко, а плавно, будто отступила в темноту, ноги стали теплыми, мягкими, налились тяжестью, как будто вернулись к себе, я сделала глубокий вдох, чувствуя, как напряжение покидает каждую клетку – вот оно, облегчение: призрачное, хрупкое, но настоящее, я обернулась к малышу Р., свернувшемуся клубочком рядом, и тихо, почти с улыбкой, прошептала:

– Видишь, какой у тебя прозорливый человек рядом, малыш, хорошо ведь, что месяц назад, по наитию, купила этот ликёр, просто… чтобы был, без причины, как будто что-то чувствовала.

Он смотрел на меня в полумраке кухни, мой крошечный шоколадный той-терьер – пушистый комочек с нежным, шелковистым мехом и внимательными янтарными глазами, эти глаза – сонные, но настороженные – не просто смотрели, они слушали, он был в этом моменте со мной, полностью, как будто понимал каждое слово, каждую интонацию, он всегда чувствовал, мое настроение, всегда был рядом, как верный Санчо Панса.

– Давай попробуем поспать ещё немного, ладно? – сказала я, тихо, мягко, будто уговаривая не только его, но и себя. – До утра осталось часа четыре, но всё равно надо, нам нужно, хоть чуть-чуть.

Я медленно поднялась с дивана, тело всё ещё было тяжелым, ликёр сделал своё дело: он не одурманил, но согрел изнутри, помог сбросить панцирь страха, позволил мне расслабиться и согреться, Малыш Р. среагировал мгновенно – он соскочил с дивана с ловкостью и грацией, характерной только мелким собакам, пронесся впереди меня, словно показывая путь, и первым влетел в мою спальню, уже через секунду он был на кровати, весело подергивая хвостом, устроился на подушке и с предвкушением ждал, пока я присоединюсь.

Я улеглась, натянула на себя одеяло – плотное, теплое, пахнущее домом, под этим одеялом было что-то большее, чем просто ткань – это был кокон безопасности, иллюзия, которую мы себе позволяли в страшное время, Малыш Р. тут же прижался ко мне, я закрыла глаза, и внутри меня – впервые за двое суток – наступила тишина: не внешняя, а внутренняя, сон пришел стремительно, как волна, накрывшая всё, я провалилась в него, будто в спасительный омут.

…Телефон зазвонил внезапно, без всякого намека на подготовку, без мягкого перехода – резко, почти безжалостно, как будто в тишину, где еще звучало дыхание сна, кто-то вторгся с криком: настойчиво, громко, неотвратимо. Этот звук не был просто сигналом – он был требованием, вызовом, вмешательством в ткань моего утра, в его уязвимую, дрожащую границу между иллюзией покоя и холодной реальностью. Обычно я, зная цену тишине, отключаю звонки на ночь, превращая телефон в молчаливого свидетеля, а не участника происходящего, но сегодня была необычная ночь, сегодня ничто не подчиняется прежним правилам, всё вокруг – вне порядка, вне привычного ритма. Мир, каким я его знала вчера, распался на осколки, и теперь каждый звук, каждый звонок, каждое движение – это реакция на тревогу, живущую уже не только снаружи, а уже внутри.

На экране телефона высветилось имя: Евгения, я со стоном ответила, не открывая глаз, голос Евгении был бодрым, почти деловым:

– Через сорок минут выходим гулять с собаками, ты с нами?

– Да… – пробормотала я. – Подойду.

Отключила звонок, сон исчез, как будто и не было: рассыпался и испарился, как пар из чашки – оставив только след и холод. Я сразу же открыла новостной канал: новости обрушились шквалом, верхнее сообщение – о введении двухдневного комендантского часа, без лишних объяснений, просто факт: с сегодняшнего утра – никуда.

«Будут работать ВСУ», – писали.

Я смотрела на экран, пытаясь уловить смысл, разглядеть за бегущими строками новостей хоть какую-то логику, хоть крохотный проблеск объяснения, но всё, что пульсировало в голове, было односложным и не отвязным: зачем? Почему не было предупреждения, не было звонка, не прозвучало ни слова о том, что людям стоит покинуть дома заранее, пока еще можно уйти не в панике, а с достоинством? Ведь если задействованы военные, значит, где-то рядом уже началось то, что ещё называют операцией, а скоро будут звать катастрофой, значит, опасность не только реальна – она приближается и всё равно – тишина, и только потом, спустя несколько дней, когда утихнет первое оцепенение, придёт то, что всегда приходит после: понимание и вместе с ним – то самое горькое, густое, липкое разочарование, которое больше всего похоже на откровение, но без света, без облегчения. Тогда станет известно, что мост между Киевом и Ирпенем был взорван – своими, чтобы остановить поток, чтобы защитить столицу любой ценой, а значит, мы остались здесь. Мы – по эту сторону, вне маршрута, уже отрезаны от Киева, от возможного спасения, от дороги, которая ещё вчера казалась выходом, а сегодня – всего лишь призраком, перечеркнутым огнём.

«Значит, туда нам уже не попасть», – подумала я. – «Возможно, тогда стоит думать о западной Украине…»

Но тут же вспомнилось сообщение от друга из Киева: он писал, что аэропорты взрывали и в западных областях, и был уверен – там тоже может быть небезопасно, так что выводы напрашивались сами собой и были неутешительными: пространство сжималось, словно петля, куда бы ни поехал – везде риск и неясность, и всё же сейчас, в эти часы, двигаться было нельзя, потому что действовал комендантский час – прямой запрет, а обо всём остальном придётся думать потом.

Я поднялась не потому, что почувствовала в себе силы, а потому, что оставаться в неподвижности стало опаснее, чем двигаться. Направилась в ванную, не думая и не анализируя: руки, словно обученные кем-то другим, действовали на автомате, повторяя спасительную в своей повторяемости последовательность – умыться, почистить зубы, стянуть волосы в тугой хвост. Эти простые, почти неосознанные действия стали якорем. Не панацеей – нет, – но связью с тем, что ещё недавно называлось «обычным утром». Ритуал – не щит, но маска, позволяющая не дать трещину; способ не сойти с ума, сохранить человеческое лицо, даже если внутри – лишь дрожащий контур того, кем ты была.

Я оделась, выбрав тёмное не из желания спрятаться, а потому что светлое сейчас казалось неуместным и почти вызывающим, остановившись на простой одежде – удобной, тёплой, бесшумной, без всего лишнего, после чего, задержавшись на мгновение в тишине, подозвала малыша Р. не голосом, а полушёпотом, мягкой интонацией, в которой не было команды, только приглашение: «Пошли, малыш, надо прогуляться», и он вынырнул из-под одеяла с такой бодростью и искренней, почти щенячьей радостью, будто ночь, полная взрывов и тревожных сигналов, была всего лишь забытым сном, не заслуживающим внимания, будто не существовало ни комендантского часа, ни разговоров о взорванных мостах и колоннах на подступах к городу, потому что он жил только в настоящем – в этом утреннем мгновении, где главным была не новостная лента и не страх, а прогулка с мамой, на улице, по привычке.

Я помогла ему натянуть его маленький серый комбинезон: движения были слаженными, почти ритуальными, он подставлял лапки с таким доверием, таким восторженным послушанием, что я на миг почувствовала, как теплая волна прошла сквозь грудную клетку – не облегчение, нет, но напоминание, что жизнь ещё здесь. Он вилял хвостом, радуясь каждому щелчку молнии, каждой затянутой лямке, как будто всё это – предвестие чего-то доброго.

Подъезд встретил нас неравнодушной тишиной – настороженной, гулкой, как в металлической банке, где каждый шаг отдаётся эхом и воздух кажется сдержанным, будто сам дом прислушивается; свет в холле горел слабо, словно и он понимал, что ночь не ушла, а лишь сменила облик, стала чуть светлее, но не менее тревожной, и я медленно прикрыла за собой дверь, не позволяя ей хлопнуть, как будто старалась не потревожить само пространство.

За калиткой наш тихий жилой комплекс показался хрупкой декорацией: Ира и Женя уже ждали – две фигуры в тёплых куртках, стоящие вполоборота к серому небу, усталые, бледные, будто фонари, которые горели слишком долго и почти догорели, рядом с ними – наши постоянные спутники, Шурик и Боня, державшиеся спокойно, но в их затаённой тишине, в сдержанных, экономных движениях уже чувствовалась та самая первозданная настороженность зверя, улавливающего перемену запаха в лесу, потому что они знали: что-то сломалось, привычный порядок дал трещину, и эта трещина пошла глубже.

Увидев их, я улыбнулась – коротко и искренне, словно от этого жеста на секунду становилось легче, помахала рукой и вдруг ясно почувствовала холодный, но чистый воздух с той особенной свежестью, которая бывает после бессонной ночи, когда тело ещё не проснулось, а мир уже живёт своей жизнью: над головой пели птицы, а хрупкое, почти фарфоровое солнце висело низко и заливало двор мягким, неестественно мирным светом.

Двор был почти пуст, лишь редкие собачники выгуливали своих четвероногих – неспешно и молча, как участники старого обряда, и мы уже не раз успели понять, что в условиях катастрофы собака перестаёт быть просто домашним любимцем, становясь билетом на улицу, возможностью дышать, правом на движение; это осознание пришло ещё во время пандемии, и я вдруг вспомнила, как тогда, гуляя с малышом Р., часто прокручивала в голове тот самый мем: «Однажды ты найдёшь в кармане пальто маску, улыбнёшься, вспомнив хорошие времена, и аккуратно положишь её обратно – в бронежилет», глупый, да, но, как водится, в каждой шутке была лишь доля шутки, всё остальное – правда.

Я подошла к девчонкам ближе и увидела, что они выглядят так, будто не спали уже несколько суток: тени под глазами, сухие губы, чуть заторможенные движения, и всё же – они держались, и от этого внутри сжалось что-то тёплое и щемящее, потому что именно так выглядит сила женщин, которые поддерживают друг друга в минуты, когда весь мир трещит по швам.

– Как ночь? – спросила я, остановившись рядом.

– Ужасно, – сказала Ира с той прямотой, которая бывает только у очень уставших людей, у тех, кто больше не хочет ничего ни приукрашивать, ни смягчать. – Замёрзли, спать неудобно, тело ломит, шея болит, у Шурика лапа затекла – в общем, всё понятно: больше в салон не пойдём, ночёвка там не вариант, лучше уж у мамы, в квартире, пусть и тесно, зато, наверное, всё же спокойнее и, главное, безопаснее.

Я только кивнула – не из вежливости, а потому что понимала её буквально до последнего слова, потому что каждая мелочь была знакома, близка, уже прожита.

– А ты как? – спросила Женя, глядя на меня с тем вниманием, в котором не было праздного любопытства, только тревожная, почти родственная забота.

– Нормально, – ответила я, стараясь не врать, но и не углубляться, – проснулась около двух, в Буче был бой, грохотало так, что стекло дрожало в раме, потом… – я вздохнула, словно пытаясь разложить ночь по полочкам, – выпила ликёр и вырубилась, впервые за две ночи по-настоящему поспала, без просыпаний, без этого мучительного полудрёма на грани паники.

– Ну и слава Богу, – сказала Ира, и в её голосе прозвучало искреннее облегчение, – хоть кто-то отдохнул, это уже победа.