Читать книгу Алисе пора умереть - Анастасия Шалункова - Страница 3

Алиса

Стою и рассматриваю оранжевую листовку. Пропал человек, ушел из дома, не вернулся. Никита Волков, двадцать пять лет. Отправился гулять в Истринский парк и больше его никто не видел.

Истра отсюда далековата, почти час езды на электричке, зато по прямой. Часто мне попадаются листовки с людьми, живущими в бесконечных деревнях, поселках и городках Подмосковья. Может, и правда, решили – чем черт не шутит – что надо потеряться в Москве, надеясь, что бесконечный в своем росте и неумолкаемый в своем величии мегаполис даст исчезнуть, раствориться в улицах и районах новостроек.

Вижу другую листовку. Токарева Ася. Пятнадцать лет. Родилась в пятом году. Математика не сходится, но потом понимаю: девочка пропала несколько лет назад. Однако листовка совсем свежая. Ни жива ни мертва – то самое пограничное состояние, которого в народе так опасались до эпохи научного материализма. А, впрочем, разве научное мышление отменяет магическое?

Засовываю руки в карманы куртки. Меня знобит – температура почти нулевая, скоро зима, а пока приходится терпеть промозглую темную осень, такую же сырую, как и безнадежную.

Мне тридцать два – я старше последней потеряшки на полтора десятка лет. Смотрю на свои ладони: я снова забыла купить перчатки, кожа высохла и потрескалась, а вместе с обгрызанными ногтями это зрелище выглядит крайне неприятно.

Вижу еще листовку. Еще, еще, и еще. Дети, взрослые, старики. Подростки-неформалы, школьники, чей возраст определяется одной цифрой. Кто-то растворился в отдаленных районах области, где населенный пункт не более, чем островок посреди первобытного леса. Кто-то умудрился пропасть рядом со станцией метро в месте, где под камерой каждый квадратный метр.

Ну а про кого-то известно лишь то, что однажды он перешагнул невидимую границу между столицей и остальной страной – столь же эфемерную, сколь и ощутимую. И пропал, в последний раз попавшись камере наблюдения на Площади трех вокзалов.

Истра, Волоколамск, Дедовск, Красногорск, район Сокол, метро «Щукинская». Пропал, пропала, вышел из дома – не вернулся. Месяц назад, год назад. Два, три и даже десять. Пропали, исчезли, растворились и больше никогда не вернулись. Ищут стариков, детей, подростков. Кого-то находят, кого-то – нет. Кто-то выживает, кто-то – умирает.

А если пропаду я – станут ли меня искать? Отправит ли мама Женя запрос поисковикам о том, что Заирова Алиса Михайловна, девяносто третьего года рождения, пропала? Будет ли кому сказать, где меня видели в последний раз? Напечатают ли оранжевые листовки, будут ли соболезновать в комментариях?

Я бы не стала себя искать. И соболезновать тоже.

Михайловна… Нет, по паспорту я Евгеньевна. При отсутствии внятного юридического отца ЗАГС позволяет выбрать рандомное отчество. Вот Евгения Петровна и вписала в свидетельство о рождении буквально «матчество» – в честь себя. Впрочем, растила она меня одна, так что имела полное право.

На макушку падает мокрая снежинка. Задираю голову – зима сейчас в том лиминальном состоянии, когда кажется, что грань миров и правда истончается. Из грязно-серого неба идет то ли снег, то ли дождь, темнеет предательски рано, а в тумане едва видно дорогу впереди.

А я хочу домой.

Я ужасно хочу спать – второй день подряд Светлов будит меня в пять утра, заставляя ехать в аэропорт. Вчера это было Домодедово, и только спустя три часа в зоне ожидания и десяток звонков начальнику я наконец получила сообщение, что он, мол, перепутал день: его чрезвычайно важные партнеры из дружественного Египта прилетают только завтра. Завтра – то есть сегодня – они, кстати, тоже не прилетели. После тех же трех часов ожидания я выяснила, что в страну египтян попросту не пустили, развернув на пограничном контроле.

Так вышло, что я работаю на Светлова уже четыре года – мой гордый статус звучит как «бизнес-ассистент на самозанятости». На деле я та же секретарша на побегушках, только без возможности взять отгул, отпуск или больничный. Иногда Николай «делает» сеть коворкингов, иногда собирается открывать ресторанный бизнес. Но большую часть времени его проекты – не более чем галимое инфоцыганство.

Как там в той песне группы К.В.Д., собранной клавишником рок-группы «Арктида»? «Мы альфасамцовость до небес прокачаем…»? Вот, собственно, этим Светлов и занимался, доказывая раз за разом, что продавцы счастья в воде не тонут.

Весь день я гоняла по Москве, то забирая документы, то отправляя – и все в разных частях города. Ноги гудели, вместе с ними и голова. При этом я понимала: даже если сейчас доберусь до своей квартирки, занавешу окна и залезу под одеяло – все равно не усну. Мое тело, кажется, решило, что вокруг – ядерный апокалипсис, нашествие Батыя и вторжение инопланетян одновременно.

На всякий случай проверяю телефон – последнее сообщение начальнику о том, что я забрала пачку документов на Нагатинской, но не смогла вручить в точке назначения на Дубровке, – все еще не прочитано. На Дубровке меня долго мурыжили, утверждая, что никакого Светлова не знают. Начальник трубку не брал, так что документы в итоге я забрала с собой, не решившись оставить их какому-то рандомному сотруднику.

Дует ветер – погода стремительно портится, а недавний дождь превращается в тонкую корку льда под моими ногами. Мимо проносятся автобусы, автомобили и электровелосипеды. Я жутко мерзну – то ли из-за усталости, то ли из-за промозглого ветра.

Дома меня никто не ждет – я всегда одна, это мое нормальное состояние. С утра я ничего не ела, так что сделаю яичницу на маленькой электроплитке. Давным-давно стоило бы установить нормальную, но я уже много лет пользуюсь портативной – то и дело обжигаясь о конфорку.

Внезапно смартфон разрывается рингтоном (никогда не ставьте любимые песни на звонок и будильник). Даже «Лесника» возненавидишь, если со строк «Замученный дорогой я выбился из сил…» будут начинаться все ваши проблемы.

У меня падает сердце – знаю, что ничего хорошего не услышу. Оттягиваю неизбежное, пока в наушниках поет Горшок. Наконец принимаю вызов.

– Але?

– Алиса, я могу поинтересоваться, почему ты не отвезла документы?!

– Там в офисе никто не знал про вас, а вы трубку не брали, – сама ненавижу себя за то, как звучу. Будто напортачившая школьница. К тому же Светлов мне вечно тыкает, но требует обращения к себе на Вы с большой буквы.

– И ты решила просто свалить?! Ты мне все бизнес-процессы просрала! Быстро вези документы!

– Так там уже закрыто, время семь вечера. Я могу завтра, с утра.

– Тащи их мне! – рявкает Светлов. – Сейчас!

Еще десять минут крайне занятый предприниматель тратит на то, чтобы рассказать, какая я конченая дура, что ничего не знаю и не умею, что терпит он меня исключительно из добросердечности, надеясь вырастить из меня человека. Каждое слово бьет точно в цель.

Я все и без него это знаю.

Странно: я никогда не рассказывала Светлову о своем прошлом. Точнее, не так – о своем происхождении. О прошлом самом по себе рассказывать и нечего. Но почему-то начальник точно знает, куда бить и что говорить. Может, я сама неосознанно даю понять, где мои слабые места?

В мессенджере приходит адрес – боюсь, что Николай выбрал точку подальше назло, чтобы я потратила еще пару часов на дорогу, но с удивлением обнаруживаю, что это лишь в километре от меня, ближе к станции Речной вокзал.

Набираю в грудь воздуха. Светлов внушает ужас – но еще больше я боюсь, что из моей жизни он однажды исчезнет. Боюсь, что просто не найду другой работы. Кому я вообще нужна – с одним единственным гуманитарным образованием и двумя госпитализациями в дурку? В тридцать два года, похожая на сбитую машиной ворону?

В конце концов, не должна ли я быть ему благодарна – Светлов никогда не кидал меня на деньги, почти не задерживал зарплату.

Ежусь от холода – голова кружится от хронического недосыпа. Выпить кофе не вариант – странная аномалия, но от кофеина я обычно еще сильнее хочу спать.

Пока бреду на встречу, начинает лить дождь. Я натягиваю капюшон поглубже, но он не особо защищает, и вскоре голова становится такой же мокрой, как и руки.

По адресу я нахожу уютную кирпичную сталинку. В моем детстве такие считались старьем и памятью о страшном тоталитарном прошлом – теперь же, в эпоху человейников и двадцатиметровых студий, массовое строительство развитого (и не очень) социализма кажется чуть ли не элитным жильем.

Кухня отдельно, потолки высокие, комнат две, а то и три, и ветки в окна стучат. Красота же.

На первом этаже вижу кофейню. Она зазывает внутрь теплыми белыми лампочками – в мир бессовестно дорогого и не очень вкусного кофе.

Нет, ну 450 рублей за 0.3, вы там совсем с дуба рухнули?

Бариста в белой футболке, совсем ребенок еще, отрывается от телефона и спрашивает, чего бы я хотела. Я отнекиваюсь и вешаю куртку на крючок – на полу тут же образуется лужа. Внезапно замечаю еще один оранжевый листок – он приклеен прямо у двери, рядом со стеллажом для пледов и книг.

– Явилась? – раздраженно спрашивает Светлов. Он сидит прямо посередине кофейни с огромным планшетом в руках.

При виде этого человека вживую сердце заходится в панике. Каждая наша встреча напоминает сеанс БДСМ, где мне забыли сказать стоп-слово. К счастью, обычно Светлов предпочитает отдавать приказы дистанционно – а лицом к лицу мы видимся от силы раз в месяц, но хватает надолго.

Даже сидя, Николай Светлов нависает надо мной – роста в нем почти метр девяносто, а веса, наверное, сто двадцать килограммов. Он носит кожаные куртки с меховой подкладкой и огромные цепи на груди, будто бандит из девяностых. У него неряшливая борода и проколотые уши, а еще слишком толстые пальцы, украшенные огромными перстнями из дешевых сплавов.

– Алисочка, ты знаешь, что твои косяки плохо влияют на мое бизнес-реноме? – обманчиво ласково говорит Николай.

Зеркало, стоящее между полками с пледами и витриной, показывает сутулящуюся худую женщину с короткими черными волосами, растрепанными как воронье гнездо. Даже когда я делаю усилие, чтобы выглядеть прилично, порой похожа на бездомную, а уж когда меня срывают с места в режиме «внезапно», вызываю только жалость и желание дать на опохмел. Хотя я совсем не пью. Впрочем, порой кажется, что ЗОЖ в моем случае просто форма самоистязания.

– Что, сказать нечего?

Ничего не говорю. Смотрю, как загипнотизированная, на листовку у двери.

Ксения Морозова, шестнадцать лет. Пропала в городе Истра.

Интересно, думаю я, а были бы такие листовки раньше – нашли бы мою мать сразу? Отыскали бы, прочесывая лес? Или все куда проще: ее бы заметили камеры и отследил «дядя майор» по цифровому следу? Ну или тетя. В конце концов, женщины тоже стоят на защите родины.

– …Мне не нужны люди, которые не выкладываются в проект по полной. Мне нужны те, которые горят работой! На которых я могу положиться! А не которые, япона мать, не могут документы отнести!

– Я же не могла непонятно кому их оставить, – бормочу я, стараясь не смотреть Николаю в глаза. Мне кажется, если я посмотрю в них, то окаменею.

– А надо было разобраться! Тебе задачу дали? Значит, выполняй! Сдохни, но сделай. А ты не сделала! И мне теперь тебе зарплату платить?

А может, мама бы и сама поставила геотег на фотографии в личном ТГ-канале, продолжаю думать я. Помахала бы ручкой в камеру, садясь в машину к незнакомцу – и громко сказала: эй, вот номер машины, а это дядя Миша, вы же Миша, да? В общем, он отвезет меня в город, буду через час. А вы, дядя Миша, не расстраивайтесь, просто в следующий раз гасите жертву со спины.

– Где документы?! – Светлов хлопает ладонью по столу. Я вздрагиваю и тянусь за рюкзаком. Папка чуть намокла – водонепроницаемость сумки оказалась сильно преувеличена. Протягиваю «бесценный груз» Николаю.

– Это что такое? – спрашивает он.

Вся внутренне сжимаюсь. И внешне я тоже превратилась в комок отчаяния. Он меня точно уволит. И что мне делать с никому не нужной вышкой по гуманитарным наукам?

– На тебя заявление можно накатать, а?! Это что, блин?! – вопит Николай.

– Это то, что мне дали на Нагатинской… Я ее не открывала.

Николай машет пачкой бумаг в прозрачных файликах. Я не очень понимаю, что там, но, видимо, не то, что нужно.

– А проверить не судьба?!

– Так вы же мне сами запретили открывать и смотреть! – наконец говорю я. Светлов из тех параноиков, что никогда не оставят паспортные данные в салоне связи, но пустят в квартиру курьера или эскортницу без каких-либо дополнительных вопросов.

– Как у тебя все удобно, а?! Ты понимаешь, что ты меня подставила на пару сотен тысяч?! Будешь полгода бесплатно пахать, пока с процентами не отработаешь!

Я совсем уже беспомощно пытаюсь защититься, но все бесполезно.

– Житья тебе не дам, так и знай! Будешь на коленях по всей Нагатинской ползать, пока не отработаешь. Хоть бы красивая была, так нет, на тебя даже у бомжа не встанет.

Я никогда не давала Светлову отпор, а ответом на нападки были разве что тихие слезы. Ведь это он такой хороший, такой справедливый, взял меня почти без опыта работы, с никому не нужной вышкой по истории, спустя несколько лет затяжной депрессии и двух госпитализаций.

Ненужную никому, даже самой себе.

– Смотри на меня, дрянь, когда я с тобой разговариваю! – Николай стучит по столу.

Удар кулаком призван напугать. Сломить. Рабочий, впрочем, метод – так уж мы устроены.

Но стоит толстой руке коснуться белого стола из ДСП – что-то ломается. Не воля и не хребет, а будто рушится от дуновения ветра прогнившая стена.

Николай кричит – угрожает убить, закопать на заднем дворе, пустить по кругу (именно в такой последовательности), а я внезапно понимаю, что мне все равно. Это как в ужастиках – в какой-то момент перестает быть страшно, а становится просто смешно, стоит постановщику перегнуть палку с кровопролитием.

И Николай банально смешон – огромный, заплывший жиром темщик, который сам не помнит, что именно должны были отдать в офисе на Нагатинской. А может, и не Нагатинской. Если уж он аэропорты перепутал, то в станциях метро бы легко запутался. Тем более что схемы в вагонах переклеивают каждый месяц, стоит московской осьминожке и поводу для зависти у иностранцев отрастить новый участок.

– Что думаешь, я не знаю, кто ты такая? Пробил я тут твою мамашку приемную и откуда она тебя взяла. Интересно получается, Алиса…

Что именно получается «интересно», он не договаривает, потому что я хватаю бумажный стакан с кофе и выливаю ему на голову. Потом для верности еще стучу по донышку, чтобы вылилось все.

Капучино на кокосовом молоке с кокосовым сиропом, все как он любит.

Напиток (жаль, что остывший) проливается на одежду, планшет и бесценные документы с Нагатинской. Может, конечно, и не с Нагатинской, и не бесценные, и не документы.

Николай ошалело смотрит на меня. Мальчик-бариста отодвинулся куда-то в дальний угол, видимо раздумывая, а не выйти ли на перекур.

– Ах ты…

– Иди ты к лешему, – внезапно спокойно говорю я. – В жопу себе засунь бумажки эти.

– Да я тебя…

Хватаю сумку и иду на выход. Николай пытается догнать меня, но я уже на холодной улице. Огромная туша поскальзывается на свежем гололеде и со всей дури падает на асфальт.

Светлов что-то кричит, проклинает, угрожает, пока проходящий мимо хромающий мужчина в военной форме не просит его заткнуться. Тогда Светлов замолкает, а я ускоряю шаг, лишь бы скрыться с глаз.

А я бегу в так хорошо знакомые мне переулки. На ходу застегиваю куртку и достаю смартфон.

Кидаю все три номера начальника в черный список.

Удаляю почти всю телефонную книжку – у меня там практически нет номеров, не связанных с бывшим начальником, разве что приемная мама да электрик из управляйки. Управляйка вообще отдельная история – кажется, на всех его сотрудников уже навели порчу.

В конце концов, в трех башнях нашего ЖК больше тысячи квартир. По статистической вероятность должна быть хоть одна практикующая ведьма.

Выхожу из бесконечных аккаунтов таск-трекеров. Каждый месяц Николай заводил новые, а потом возвращался к старым, так что я привыкла на всякий случай хранить информацию везде.

Удаляю из памяти браузера пароль к рабочей почте. Чищу все, выметаю Николая и его бизнес-процессы из своей жизни. Сношу приложения. Удаляю файлы. Кринжую при виде сообщений месячной давности: мольбы не штрафовать на ползарплаты, решительное «сделаю» в одиннадцать часов вечера в пятницу.

Жалко, что я не работала в старомодном офисе. Можно было бы сложить костер из ставших ненужными документов. И поджечь где-то на городской окраине, уничтожив скверну в простом и древнем обряде разведения огня.

Снимаю капюшон, позволяя снежинкам падать на лицо. В метро не спускаюсь – не хочу, север зеленой ветки вечером наводит тоску – и иду пешком вдоль Ленинградки. То и дело машины обдают меня грязной водой, но мне, в общем-то, все равно.

Внезапно чудится, что меня освободили из пятилетнего плена, и я впервые вдыхаю свежий воздух. Свободна. Свободна от выкрутасов Николая, постоянной неопределенности и невозможности планировать жизнь дальше пары часов. Вдруг ему будет нужно отвезти документы. Или срочно сделать презентацию. Подготовить документы в ночь на воскресенье. Прибежать через весь город, только чтобы в последний момент узнать, что уже неактуально.

Чувствовала я себя так же в далеком девяносто пятом, когда меня, двухлетку, впервые вывели на улицу?

Время уже почти десять вечера, когда я добираюсь до дома – многоэтажки-человейника, воткнутой между шоссе и районом сталинок. Когда-то здесь шумел огромный вещевой рынок, полный китайского и турецкого барахла, по грустной иронии лучшего качества, чем ассортимент современных маркетплейсов.

Помню, как в детстве стояла на картонке, меряя джинсы и рубашки, пока мама Женя болтала с продавщицей. Потом все эти рынки ушли в прошлое, как теперь в прошлое уходят торговые центры. Рынок давно закатали в асфальт, а на прежнем месте выросла башня, вся покрытая окнами, будто кошмар трихофоба.

Иду пешком – не люблю лифты. Мне кажется, что меня хотят там замуровать, на этот раз навсегда. Поднимаюсь на двенадцатый этаж, оказываюсь у дверей своей маленькой квартиры – что ж, за нее хоть не платить, она моя и только моя, подаренная государством и обжитая приемной мамой.

Практичная, как все журналисты, Женя Заирова сделала все, чтобы жилье я получила вовремя и съехала. Лишь изредка она заявляется и спрашивает, как дела и все ли в порядке. С каждым годом это все больше напоминает галочку в ежедневнике. Ну а последний месяц мы вообще не разговариваем.

У мамы Жени есть веская причина лишний раз на меня не смотреть. Так уж вышло, что со своей худобой, черными волосами и темными глазами я похожа во всем не на несчастную биологическую мать.

А я не хочу разговаривать, потому что знаю, зачем меня удочерили.

Захожу в квартиру. Ставлю промокшие ботинки на одинокий коврик. Снимаю куртку. Мою руки. Захожу в единственную комнату, почти полностью занятую слишком для меня большой кроватью.

Сажусь за рабочий стол – он стоит прямо перед окном, поэтому, когда я работаю, вижу перед собой далекие высотки, пронзающие низкие серые облака.

Мне ничего не надо делать, напоминаю себе. Ни звонить, ни писать, ни отслеживать таск-трекинг. Все. Я безработная.

Привыкаю к внезапной свободе. На вкус она как холодный чай, который был так нужен вечером и про который забыли в бытовой суете. Вылить жалко, пить противно. Залипаю в интернете, бессмысленно щелкаю вкладками. Мне никто никогда не пишет – кроме ботов, разумеется. Всех, кто мог мне писать, я исключила из своей жизни много лет назад.

Иду на кухню. Ставлю сковородку на плиту. Готовлю холостяцкий ужин – или какой там эпитет, если еду варганит добровольно одинокая девушка? Мне не для чего стараться, уж точно не для самой себя.

Пока ем, листаю такой внезапно опустевший мессенджер – без Светлова и его бесконечных партнеров мир кажется необычайно тихим.

А вот в домовом чате кипит дискуссия. Из любопытства открываю его и ожидаю срача на тему плохой работы управляющей компании или того, что обитатель квартиры на пятом этаже, артист музыкального театра и рок-музыкант, раз в неделю проводит стримы и поет.

Сам артист возражал, что, мол, делает он это в разрешенное законом время. А вот мордобой над его квартирой происходит двадцать четыре на семь. На что человеку искусства ответили, мол, мордобой в доме это мордобой, а для пения есть специально отведенные места. После чего артист вышел из чата – и специально сделал громкость побольше.

Но сейчас в чате речь не о том.

Кто-то ругается, кто-то предлагает помощь. Спамят открытками с молитвами и эмодзи в виде сложенных рук. Кажется, сейчас активно в чате сидит весь дом.

Пропала десятиклассница с пятого этажа, Вера Копылова.

Не пришла на дополнительные занятия, а телефон не отвечает. Смарт-часы (господи, бедный почти взрослый ребенок, в таком возрасте, да на цифровом поводке) и вовсе забыла в раздевалке, там они грустно и лежали, ожидая хозяйку.

Одноклассники? Друзья? Так их у Веры и нет. Наверное, с кем-то общалась по интернету. Ах, родители еще и паролей не знают? Да посадить их за намеренное подвергание несовершеннолетнего опасности! Сейчас же время неспокойное такое, наговорить подростку могут все, что угодно – а потом доказывай «дяде или тете майору», что дитятко подожгло кинотеатр по глупости, а не из желания совершить тяжкое уголовное преступление. И что деньги мошенникам и уехали не Внезапно думаю, что быть ребенком, рожденным после две тысячи десятого года, – наказание за грехи в прошлой жизни. Предал родину за двадцать девять серебренников? Живи теперь на электронном поводке без права на приватность в тридцатиметровой студии, за которую твоя семья никогда не выплатит ипотеку. Так что и наследства в виде бабушкиных квартир да дедушкиных дач у тебя тоже никогда не будет.

Мою сковороду. Потом завариваю еще чаю – я вечно мариную его по паре дней в железном чайничке, отчего у варева вкус смерти и земли. Знаю, что вредно. И что вы мне сделаете?

Выскакивает новое сообщение – нашли смартфон Веры.

Где? А вот это правильный вопрос.

Станция Ярово. Семьдесят километров от того места, где возвышается наша высотка-человейник. Точка на карте на границе Истринского и Волоколамского районов.

Ярово. Мой конец и мое начало.

Из всех мест, в которых можно было пропасть, Вера отправилась именно туда, где родилась я.

Гуглю фотографии – лишенная крыши платформа, лес по обе стороны железнодорожного полотна. Раньше там была деревня, но она почти полностью исчезла, так что и платформа существовала только как памятник прошедшим годам. И не останавливался там почти никто.

А куда Вера подевалась дальше? Одно дело, сбежать из дома и сховаться у друзей в Химках. Или провести ночь в теплом подъезде, следуя очередному челленджу, существующему ради того, чтобы отфильтровать гены идиотизма, когда носитель еще не обзавелся потомством.

Вижу номер координатора.Но оказаться ноябрьским вечером посреди нигде, на холодной платформе, и отправиться прямиком в лес? Зачем?

Выхожу на балкон, смотрю вниз – там стоит толпа соседей и что-то громко обсуждает.

Не мое дело. Не моя проблема. Я даже толком не знаю этого ребенка. Да найдется. Да вернется. Ее сейчас ищут специально обученные люди.

Вообще, знаете ли, правила трех суток не существует, но действует. Нельзя же подрываться по каждому поводу.

Потом думаю о девушке, что в далеком девяностом села в машину к незнакомцу и исчезла, считай, навсегда. Видел ли мою маму кто-то? Мог ли рассказать тогда еще милиции? Если бы кто-то ее увидел, нашел, заметил – не было бы ничего: ни кошмара, ни меня.

Может, дело в названии места, но мои пальцы работают быстрее, чем я успеваю сообразить.

Я пишу, что готова поехать.

Прямо сейчас.

Равиль

Пальцы болят от монотонной работы. Маленькие колышки не поддаются лезвию, то соскакивают, то ломаются. Весь стол и пол вокруг завалены осиновыми щепками, будто на уроке труда.

Дальше самое неприятное – мало вырезать колья, надо нанести на них руны. Нет, не обычные, как в магазинах эзотерики и на магических ярмарках. Более древние, более опасные.

Когда-то давно мир расчертили на две части, проложив невидимую борозду. По правую руку – мир людей, по левую – духи и чудовища. Порой граница истончается, и тогда туда-сюда начинают ходить незваные гости.

Я наношу руны выжигателем – обычным паяльником с нужной насадкой. Раскаленный металлический наконечник касается дерева, и появляется черная полоса, от которой идет тонкая струйка нарождающегося дыма.

Ненавижу запах горящей древесины. В сполохах огня мне вечно чудятся знакомые лица.

Узор на колышке выходит криво, отчего символ выглядит еще более неприятно, чем должен. В завитках и острых углах мне видится потаенное знание, к которому я не хочу прикасаться.

Беру следующее колышко. Рисую второй символ – сегодня я выжигаю заклинание по слогу на каждый оберег. Сам себе я напоминаю мастера, который способен сделать ключ от всех дверей, но не откроет ни одну из них.

Я делаю свою работу. Больше меня ничего не интересует. В конце концов, про некоторые двери лучше и вовсе не знать.