Читать книгу Алисе пора умереть - Анастасия Шалункова - Страница 5

Алиса

Как и любой приемный ребенок, Алиса росла с мыслью, что чего-то в жизни не хватает. Была мама Женя – журналистка и специалист по всякой чернухе. Порой мама Женя уезжала на полгода на юг, оставляя Алису-школьницу одну в большой квартире в полном распоряжении («ты только если парней водить будешь – предохраняться не забудь, я внуков нянчить не буду, так и знай»).

Родственников Алисе заменяли многочисленные друзья мамы Жени: психолог-НЛПшница со своей карманной сектой личностного роста, бывший вундеркинд, а ныне мелкий жулик, журналистка светской хроники и театральный актер в самом расцвете маленькой карьеры. Были среди них военные, будущие беглецы-релоканты, мелкие политики, бывшие осужденные. Сторонники моногамного церковного брака и участники оргиастических междусобойчиков. Законченные либералы и воинствующие патриоты, леваки и консерваторы, радикалы и пофигисты.

Все они приносили в дом к журналистке Жене Заировой свои истории. Порой страшные, порой абсурдные, порой забавные. Иногда Алиса приходила и видела, как дирижер оркестра в одних шортах бьет по морде бывшего кикбоксера, а сидящая на диване с книжкой мама Женя просит не пачкать кровью ковер. Иногда Алисе приходилось вызывать скорую для танцовщицы, которую ну предупреждали же, надо завязывать, а то все межпозвоночные диски вылетят (они, собственно, и вылетели).

Квартира, в которой росла Алиса, была маленьким хабом, костром посреди гигантского старинного города. К этому костру подтягивались путники, обменивая жизненный опыт на хлеб и кров по древнему закону гостеприимства. Согласно ему, никого из гостей не осуждали ни за взгляды, ни за прошлое. Если кому‑то и вздумалось бы приодеться в белое пальто, он оказывался на лестничной клетке с черной меткой еще до начала обличающей речи. Могли и избить.

И Алиса знала – подполковник ВС РФ всегда поможет с математикой и английским, а панк-рокер философ отпинает ногами любого, кто Алису обижает. Что можно играть всю ночь в шахматы с бурятским шаманом, а утром споткнуться об его родного брата, совершающего в коридоре намаз.

Кому нужны эти унылые родственники с их вопросами, когда замуж и когда рожать, если можно спорить на реальные деньги, кто кого «арбузит»: писательница-вечный-диссидент или ее третий муж-дистрофик с нервным срывом? Или неделями жить одной, потому что маме Жене нужно немедленно взять интервью у психопата из Якутска?

Но Алисе все не давало покоя ее происхождение. Она маме Жене не родная, ее удочерили еще в прошлом тысячелетии, далеком девяносто шестом. Девушке даже полагались разные льготы, будто кто-то наверху хотел принести искренние извинения: «Простите, что так вышло, Алиса Евгеньевна. Мы не хотели».

И Алиса приставала к маме Жене: кто я? Где ты меня взяла? Ты же знаешь, ты не могла не знать. Ты – профессиональная врунья, но если бы и правда была не в курсе, то соткала бы милую историю, которая устроила всех.

И вот однажды мама Женя сдалась. К тому времени Алиса уже была совершеннолетней, жила отдельно. Девушка требовала правды. Как так, значит, приемная мама у нас правдоруб, лжи не приемлет, за свободу слова, гласность и все такое – а сказать, откуда ребенок, она, значит, не может. А где же, спрашивается, Евгения Петровна, конституционные права, когда они так нужны? Или тут, как часто бывает в нашем ВСЖ, права есть только у рожденных до девяностых, просто

– Правда тебе не понравится, – мама Женя потушила сигарету о рабочий стол, оставив на древесине черную оспину.

– Да мне плевать. Скажи, как есть!

– Не плевать, Алис. Было бы плевать – ты бы за мной не ходила.

– Что ж такое-то, мам!

– Не мамкай тут мне, не на митинге.

– Митинг-то тут при чем?

– А при том. Короче, давай так. Хорошенько подумай. Очень хорошо и долго подумай. И если решишься, то… будь проклята моя профессиональная этика, расскажу все как есть. Но я даю, так сказать, триггер ворнинг – тебе не понравится эта правда. А развидеть и расслышать ее ты не сможешь.

И тогда бы Алисе остановиться. Пора было уже иметь мозги и понимать, что Женя Заирова не просто так сделала карьеру сначала на чернухе, а потом на тру-крайме. Не просто так у нее в друзьях вся российская демография. Мама Женя знает, когда и что говорить, знает, как общаться с разными людьми. И она бы не стала утаивать ни факта, не будь у нее на то веской причины.

Но Алиса захотела правды. Настоящей. Неподцензурной.

Правду она и получила.

Так уж вышло, что в девяносто пятом году гражданин Норков Михаил убил двух человек: собутыльника и собственную мать. Собутыльника – за то, что не отдал деньги, а мать – за то, что стала грозиться вызвать, наконец, милицию или дурку. Убить пьяницу и старуху лопатой по голове оказалось не сложно, а вот незаметно спрятать тела – задачей со звездочкой. Поэтому уже следующим утром во дворе деревенского дома стоял милицейский УАЗик.

Милиция обыскала для вида дом. Михаил уже лежал мордой вниз во дворе. В избе не нашли ничего интересного, кроме следов общей и присущей эпохе деградации.

И вдруг обнаружили погреб, заваленный на бегу грязным тряпьем. Трогать ветошь было мерзко, она воняла блевотиной и сыростью, но, посовещавшись, милиционеры все же решили не халтурить, а посмотреть, нет ли под землей чего интересного.

Тяжелый замок никак не снимался, а Норков отказывался говорить, где ключи. Ломать пришлось топором.

И, когда из глубины дома донесли характерные возгласы на буквы «б» и «е», милиционеры поняли, что можно закрыть один старый и неприятный висяк.

Пропавшая пятью годами ранее Надя, которой на тот момент уже было двадцать три, сидела, прикованная цепью к стене. А с ней – двухлетняя девочка, никогда не видевшая ни света, ни других людей. Как только в подвал хлынул свежий воздух, ребенок перестал плакать, а с ужасом и любопытством стал рассматривать гостей, так непохожих на хозяина проклятой избы.

Что же, надо радоваться. Хэппи-энд, так сказать. Надя ведь еще молодая, да и иным жертвам подземелий везло куда меньше и проводили в заточении они намного больше. Восемь лет, а то и четверть века. А Наде свезло, если так можно сказать, куда больше, чем узницам Скопинского маньяка или несчастной австрийке Элизабет Фритцль.

Но – Надя умерла.

Осложнения после подвальных родов, плохая еда, запущенные болезни. Общий ужас произошедшего. Да мало ли было причин жертве маньяка не суметь оклематься?

А вот девчонка была поразительно здорова для подвального ребенка и даже развита на свой возраст. Впервые видящая других детей, других людей и солнечный свет, брошенка оказалась сама по себе в доме малютки – и удивляла нянечек, которые были уверены, что перед ними просто сирота.

Именно это и поразило Женю Заирову, тогда еще Евгению Петровну. Что это, генетика, или Надина сила воли не дала ребенку превратиться в подвального Маугли?

И та, что станет мамой Женей, подключила еще совсем зеленые связи – и получила Алису себе. Тем более, что семья покойной «маленькое чудовище» брать отказалась, им было проще считать, что никакого младенца их дочь не рожала.

Да и стоит ли за подобное винить?

Как Алису звали раньше, никто не знал, так что мама Женя воспользовалась своим законным правом и нарекла девочку Алисой. «Но ты, Алиса, не из Кэрролла, на фиг он кому нужен. Ты как Алиса Селезнева, девочка, с которой ничего не случится», – объясняла всегда Женя. К советской фантастике у нее вообще была слабость – наверное, и друзей своих она воспринимала как роботов и инопланетян из книжек Булычева.

Что ж. Вот она какая, правда. И вот оно какое, конституционное на нее право.

С тех пор на экране блокировки у Алисы стоит мем с котенком: «Какая мерзость – мой мир рухнул, а я остался жив».

Вообще, где справедливость? Почему физически можно выжить, а морально – умереть?

Долгие месяцы Алиса сидела и поглощала отравленную информацию о собственном биологическом отце. Семнадцатый год сменился восемнадцатым, восемнадцатый девятнадцатым. Мир уже катился в пропасть навстречу новому десятилетию – и никто не мог вообразить как сильно изменится сама реальность с наступлением две тысяча двадцатого.

А Алиса была одержима бесами прошлого, и жизнь проходила стороной. Иногда девушка все хотела забыть, сделать вид, что ничего yt знает – то сбегала из Москвы бродить по подмосковным городам, то уезжала автостопом черт пойми куда. А потом срывалась и снова начинала читать об отце.

Психопат и преступник, Норков дважды сидел при советской власти за преступления против половой неприкосновенности. Были еще убийства, совершенные в неразберихе девяностых и пара разбойных нападений. Мама Женя, правда, говорила, что половина – висяки, которые пришили задним числом, но от этого девушке легче не становилось.

Потому что в какой-то момент уже нет разницы, скольких именно порешили.

Кстати, а что мать? Вторая бабушка Алисы? В курсе ли была? Уже не спросишь, но, Алиса решила, что точно знала. Может, была совсем уже дурная и верила, что Надя там по доброй воле. В сети удалось найти одну лишь фотографию – там бабушка стояла на платформе Ярово, исподлобья глядя в камеру. Были в этом взгляде злость и усталость рано постаревшей женщины, вынужденной тянуть сына-уголовника.

Информации было мало – звали старуху, некогда бывшей юной девушкой, Ирина Николаевна. Работала всю жизнь в колхозе дояркой. Замужем не была. Образования не имела. Как-то вся жизнь прошла мимо, неправильно, бестолково – и был только сын, единственная радость. Хотя, может, не такая уж и радость – бывшие товарки рассказывали журналистам, мол, Мишку били, в подвале запирали, пока мать развлекалась с очередным хахалем.

Недооцененный вообще простор для криминалистов – матери маньяков.

А самое поганое было то, что с фотографий на Алису смотрело ее собственное лицо – Михаил Норков, тощий, черноволосый и черноглазый. Дочь родилась его точной копией – совсем непохожей на бедную русую Надю.

И он был еще жив. Сидел в дурке в одиночной палате, потому что то и дело кидался на санитаров. И он, сволочь такая, наслаждался относительным комфортом, полагающемся нездоровому человеку. Хотя вряд ли смерть компенсировала бы годы заточения.

Вот такой парадокс. Не будь моратория, то получил бы Норков пулю в затылок. И никто бы все равно ни получил ни удовольствия, ни возмездия. А посади в обычную тюрьму – так уже бы и срок закончился.

– Он не псих, поверь мне, – сказала Женя, – отчет себе полностью отдавал. Но он навсегда останется взаперти, его никто не выпустит. Если бы посадили, то мог бы и выйти. А так… Даже не заморачивайся. Сдохнет – и никто про него не вспомнит.

Что же, в тот момент можно было с тем же успехом тушить горящее масло водой из кувшина.

Алиса забросила работу. С друзьями порвала. Стала выпивать. То пыталась доехать до дурки, где держали отца, то искала способ перестать всех смешить своим существованием. От алкоголя становилось немножко, но легче, а сам выбор очередной бутылки в местном «Красном и Белом» превращался в форму медитации.

Чем сегодня будем себя убивать? Виски, коньяк, вино, а может что-то доброе и вечное, а главное – светлое, отечественного производства?

А потом Алиса вдруг нашла выпуск ток-шоу еще из 2011 – оказывается, тогда Норкова чуть не выпустили. И Алиса впервые увидела вторую бабушку – мать мертвой Нади. Та сидела на огромном диване в студии вместе со старшим сыном, пока ведущий и «эксперты» перемывали косточки то им, то мертвой Наде, то соседям Норкова.

Чем больше Алиса смотрела на пожилую женщину, тем больше ей казалось, что они даже похожи. Про ребенка в выпуске не говорили, но Алисе не составило труда найти в Одноклассниках и ВК свою настоящую родню.

Дядю.

Бабушку.

Двоюродную тетю.

Кузенов и кузин.

Алиса всегда переоценивала свои когнитивные способности. Наверное, биологический папаша тоже мнил себя великим махинатором. Обалденная ведь идея, прийти спустя двадцать три года, к людям, которые похоронили дочь и попытались стереть из памяти осознание того, что делали с девушкой в грязном погребе.

Появившейся на пороге частного дома в подмосковной Апрелевке Алисе не рад был никто – она принесла старую боль и старую травму, а еще собственное лицо, так ужасно непохожее на несчастную Надю.

Бабушка проклинала Алису всеми словами, желала гореть в аду рядом со своим папашей (кажется, забыв, что Норков все еще жил и здравствовал), а дядя, старший Надин брат, спустил на племянницу пса, огромного ротвейлера с дурным характером.

Лучше бы Алиса никогда не появляться на свет – в каком-то другом, более счастливом мире, Надя не поймала попутку и была сих пор жива, имела семью, детей, и, может быть, даже внуков.

Так кричали Алисе кровные родственники, врезая проклятия в самое сердце.

Последующие события Алиса помнила плохо – да оно и к лучшему. О былом с тех пор напоминал только шрам на ноге, где арматура проткнула ногу. Вот уж как в анекдоте: смотреть надо, куда прыгаешь.

А не умеешь, не берись.

В больнице на Шаболовской, куда Алису положили после травмпункта, было хорошо. Мягкие стены, адекватные врачи. Мама Женя то и дело звонила, приносила гостинцы, а время от времени в мессенджерах писали друзья и сокурсники. Лечащий врач тоже был какой-то Женин знакомый, весь покрытый татуировками специалист по молодежным депрессиям. Специалист все знал и не расспрашивал без надобности. А угрозы повторить прыжок веры всерьез не воспринимал.

Когда лечение окончилось, стояло лето две тысячи двадцатого, люди ходили в масках, привычные улицы опустели. Алиса умудрилась пропустить все самое интересное – от шуток про зомби-вирус до повального локдауна. Было так странно прятаться под марлей, но было что-то в этом приятное. Пусть никто не видит ее лица.

Никогда.

Алиса купила новую симку, удалила старые соцсети. Попыталась себя стереть, насколько это вообще возможно в мире, где все подтверждается через ВК и Госуслуги.

Алиса – гниль и мрак сырого подвала. Она – порождение насилия, удержания против воли. Ее не должно существовать. Ей бы лучше никогда не рождаться и никогда не существовать.

И раз так, то Алисе пора умереть.

Я, кажется, и правда умерла. Теперь моя участь – скитаться по этому глухому лесу бесплотным духом.

Деревья то появляются, то исчезают. По земле стелется липкий туман. Чувствую резкую боль – огромный зеленый слизень вгрызается чуть повыше лодыжки. Я со всей дури давлю его второй ногой, и тварь сдувается, как шарик, выпустив красноватый пар.

Над головой пульсирует красно-серое небо – оно само источник света; ни солнца, ни луны я не вижу.

Чувствую, как начинаю проваливаться – земля превратилась в густую грязь, она засасывает меня: сначала по колено, потом по бедра, затем по пояс.

Барахтаюсь, пытаюсь ухватиться хоть за что-то. Не получается. Пальцы цепляются за ветки, но те ломаются, а ладони только черпают мерзкую, кишащую, личинками грязь. Личинки кусаются как таежный гнус и я, забыв о брезгливости, нещадно их давлю.

Наконец, удается нащупать ногой что-то твердое. Кажется, выбралась. Но стоит хоть чуть вылезти из грязи, из трясины высовываются бесплотные руки и начинают тащить обратно. Они хватают меня за одежду, за ноги и короткие волосы. Тяжелая пятерня надавливает на темя, пытаясь погрузить в болото с головой.

Набираю в грудь воздуха и замираю, позволяя затащить меня в трясину до подбородка. Когда бесплотные русалки перестают тянуть с такой силой, я резко подаюсь вперед. Руки отпускают меня, не ожидав внезапного сопротивления.

Твердая поверхность ощущается как плот незнамо как взявшийся посреди моря. Встаю на колени, откашливаюсь. Земля шевелится, как растревоженный клубок змей.

Под моими ногами – мертвецы.

Они сложены штабелями, будто стройматериалы. Мужчины, женщины, дети, взрослые. Пропавшие, мертвые, сгинувшие. Плоть содрогается, и мертвецы открывают глаза. Смотрят, но не пытаются схватить.

Кто они? Помнят ли прошлое? Или же беспамятство – посмертный дар, положенный каждому?

Бреду вперед, стараясь не наступать мертвецам на головы.

Наконец, тела заканчиваются, и я оказываюсь на обычной земле. Впрочем, обычной ли? Здесь холодно, мерзко, и мокро, а красное небо пульсирует светом, в котором все кажется серым.

Мертвецы закрывают глаза, а бесплотные русалки прячутся в болотах.

Слышу гул. Сзади нечто древнее и непознаваемое. Я знаю, что если взгляну, то пути назад не будет – то, что осталось от моей смертной психики, окончательно расколется.

ОНО УЖЕ ЗДЕСЬ.

Оно огромно, как мифический титан. Всепоглощающее – как первобытное море. А еще… смотрит на меня, изучает, принимает решение словно всесильное божество.

Местность вокруг заливает свет. Он какой-то неправильный, не настоящий, не греющий; его источник – то, что стоит позади меня.

А ведь Вера тоже умерла, понимаю я. Она ушла, перешла границу, гонимая из дома какой-то только ей известной болью. Что думала отыскать? Спасение, покой? А в итоге нашла только пасть чудовища, которое, как и в далекой древности, требует юных девушек на ужин.

Падаю окончательно обессиленная на спину. Глаза не открываю.

Существо проходит мимо. Все вновь погружается во тьму.

Ты – гниль, ты смерть, ты мразь, ты никому не нужный выблядок, не заслуживающий даже легкой смерти. Ты будешь гнить тут живьем, пока от тебя не останется одно воспоминание. А потом исчезнет не оно, а тебя не станет, не станет, не станет…

Привычные слова. Я говорю себе их каждый день. Но сейчас их автор не я, а это существо позади меня.

И это злит.

Мертвые не злятся, думаю я. Злость – это дар живых. Труп не может испытывать сильных чувств и эмоций, на то он, собственно, и труп.

Начинает ныть нога – на месте шрама от арматуры снова кровоточит рана, к которой с мерзким хлюпаньем присосался слизняк.

Может ли мертвый испытывать боль?

– Да еб вашу мать! – кричу я, и мой голос звучит в этом лесу как мат в консерватории.

Я ору, что есть сил – сквернословить меня когда‑то научил бывший сожитель мамы Жени, профессор филологии. Сейчас я готова принести ему на могилу цветы и выпить стопку за упокой души, так филигранно я бранюсь.

А потом мне внезапно становится дико смешно.

Смешно над собой, над этим потусторонним лесом. Над слизнями, над штабелями мертвецов, над тем Нечто, что стоит у меня за спиной.

Хозяин леса в ярости – то ли его раздражает мой смех, то ли моя брань.

– Ну?! Что?! Давайте, все на меня! – воплю я.

Из-за стволов начинают выходить мертвецы: утопленники, убитые, сожженные, замученные. Они понимают, что я живая, и это вызывает в них бешенство – такое же, какое испытывает пьяница при виде трезвого родственника или торчок при виде нарколога.

Мертвецы тянутся ко мне. Я отпихиваю самого наглого ногой, второго бью рукой.

– В очередь, сукины дети! – кричу я. – В очередь за талонами на беспредел!

И оттуда вырывается ярость, давно посаженная на цепь.Гнев вскрывает погреб в моем сознании, срывая кочергой ржавый замок.

И эта ярость мне нравится.

Равиль

Руки все еще болят. Осина подтвердила свое звание проклятого дерева. Ну а еще пару раз я задел себя по коже раскаленным лезвием выжигателя.

Я больше не спускался в мастерскую. Давно уже понял: если дело не спорится – нечего и начинать, особенно в таком скользком предприятии, как создание оберегов. Так что большую часть времени провожу в комнате на втором этаже, изредка спускаясь вниз.

Мне тридцать четыре, и чувствую я себя стариком. Собственно, и выгляжу как старик – я рано поседел, и теперь белые, будто выжженные перекисью, волосы топорщатся на голове, словно я какой-то безумный ученый. Хотя, в целом, есть ли разница – учитывая, что у меня даже есть какое-то подобие лаборатории.

Впрочем, там все по наитию. Создание оберегов, охрана невидимой границы – это как блуждать в темноте в поисках потерянных ключей или документов. Ты примерно знаешь, где находишься и как выглядит искомое, но не видишь ровно ни черта.

Порой я думаю – не бросить ли все и не уехать. Впрочем, куда? Да и кто останется сдерживать наступающий лес? Иногда я покидаю избу, но через день-два возвращаюсь. Обычный мир не для меня, я там чужак – невидимый поводок притягивает обратно, чтобы я выполнял бессмысленную работу, на которую не соглашался.

Волонтеры меняются, но продолжают искать. Знаю, что сейчас прочесывают другой участок леса, дальше на запад. Хочется сказать им всем – идите домой, к живым. К детям, супругам, родителям. Идите обратно в города, где шумят концертные залы и течет рекой дорогое барное пиво. Не старайтесь. Не ищите. Не дразните нечистую силу.

Но я просто сижу в избе и чего-то жду.

На второй день выпадает снег. Совсем зимний, густой и пушистый. Сугробы поглощают звук, и местность погружается в тишину.

Таким я увидел это место, когда старик Морозов нашел меня замерзающим в лесу. Бывший хозяин дома, старый резчик рун, спросил, кто я и откуда, а потом предложил остаться и помогать. Я согласился – не помню почему, может, потому что знал: откажусь, и второй раз точно останусь с той стороны.

А, может, просто хотел себя так наказать.

Разве заслуживал я нормальной жизни? Я, невольно ставший палачом? Да я должен за каждого сгоревшего по году отработать! И получится лет сорок, а то и пятьдесят. Точное количество жертв так и не посчитали.

С этими мыслями выхожу наружу, сажусь на ступени. Смотрю на простирающееся белое поле и черную стену голых деревьев.

А потом вижу плетущуюся через него фигурку легко одетой молодой женщины.