Читать книгу Алисе пора умереть - Анастасия Шалункова - Страница 4

Алиса

8 мая 1990 года девушка по имени Надя К. вышла с дискотеки и обнаружила, что до дома ей никак не добраться. Сделав то, что делать нельзя, а именно поймав попутку, Надя исчезла на долгие пять лет.

Время, конечно, выбрала Надя неудачное, чтобы сгинуть – рушилась страна, рушились устои, рушился и сам мир. То что вчера было немыслимым становилось явью, и в пору было задуматься, каких еще демонов прятали в шкафах добропорядочные советские граждане.

Но, все же, девушку искали, хоть ее семье и приходилось выслушивать, что, мол, на панель ушла бывшая комсомолка Надя. А пьяный свидетель, последний, кто разговаривал с потеряшкой, утверждал, что в машину она села добровольно. А вот что за машина, какие номера, да даже какой цвет – безмолвный очевидец не запомнил.

Потом, впрочем, он станет завсегдатаем ток-шоу – и долго еще будет публично каяться, что не запомнил, не спас, не выполнил гражданский долг.

Искали Надю в Москве, искали в Ленинграде-Питере, искали в притонах, искали в больницах. Искали, искали, искали.

Исчезла страна, гражданкой которой была Надя. Случился расстрел Белого дома, началась шоковая терапия. Лишился жизни ростовский душегуб Андрей Романович, а новокузнецкий людоед принялся за собственную кровавую серию на пару с любящей мамочкой. В еще более далеком Ангарске их коллега оскалил клыки и вышел на безумную охоту. Шли полным ходом «святые девяностые» – о которых выжившие пожелали бы забыть.

А в октябре 1995 житель деревни Ярово убил в пьяной драке собутыльника, а затем и мать. Вроде как из-за карточного долга, но кто уж скажет точно. Приехавшие на место милиционеры обнаружили не только труп и улики на пару старых, еще советских «висяков», но и пропавшую пять лет назад Надю, прикованную цепью в подвале деревенского дома.

И с ней – маленькую девочку, никогда не видевшую солнечного света и других людей. Перепуганный зверек двух лет от роду жался к матери, не давался на руки, а потом во все глаза смотрел на белую Ниву с мигалками, доедая пачку юбилейного печенья. В руках у девочки была тканая куколка без лица, которой хозяйка показывала открывшийся так внезапно большой мир.

Впрочем, порой родовое проклятие столь сильно, что настигает даже сквозь года.Надя умерла от осложнений, маньяка, получившего имя Душегуб из Ярово, отправили в психбольницу закрытого типа, ну а девочка – получила новое имя и шанс на другую жизнь.

Я бреду по лесу вместе с маленькой группой поисковиков. Мы держимся на расстоянии метр друг от друга, буквально прочесывая территорию. Чем дальше мы идем, тем сложнее: лес непроходим из-за грязи и бездорожья. Хотя я вижу фонари других поисковиков в отдалении, мне кажется, что я совсем одна в глуши.

Вдалеке лают собаки, громко переговариваются координаторы.

Какие наши вводные? Вера – домашний ребенок, которого не заставишь даже поехать на экскурсию, у которого нет друзей в офлайне и который боится ездить на метро. Рано утром она прошла мимо школы, добралась до платформы Стрешнево и уехала за семьдесят километров от Москвы. Бросила смартфон в снег – и направилась в лес, не заходя в деревню Ярово. Хотя какая деревня, там всего три жилых дома осталось, даже сельпо нет.

Родители – благополучные. У мамы лайфстайл-блог, у папы стабильная работа в государственном учреждении. Деньги есть. Все есть. Друзей, правда, нет, но одиночество – удел умных. Да и родителям спокойнее.

Меня ставят в компанию к странной троице – Ульяна, репетитор французского из Одинцово. На вид ей лет сорок, на щеке – шрам от ожога. Второй – Роман, представился как поэт и пригласил меня прийти на слэм в следующую пятницу. Когда я спросила, что это такое, Ульяна как-то странно скривилась и пояснила: «Это когда люди, мнящие себя поэтами, матерятся и кричат в микрофон на скорость». «Поэта обидеть может каждый», – грустно замечает Роман.

Третья – девушка с пирсингом в носу, откликается на Сашу – и почему-то говорит о себе в мужском роде. Не пойму, знают ли эти трое друг друга или нет. Или же люди, подобные им, соединяются автоматически, будто незапароленные девайсы, и сразу знают о друг друге все.

– Места тут нехорошие, – говорит Саша, чтобы начать разговор.

– Просто лес густой и болота, – отмахивается Роман. – Городские приезжают, думают, тут как в парке. А это не парк, это лес. Самый настоящий. В Европе их все повырубали в Средние века, а у нас остались. Подлинные, непроходимые, как в древних сагах о драконах.

– Да тут всегда черти что творилось, – продолжает Ульяна. – Вот дело Душегуба из Ярово знаете? Это же буквально в пяти километрах было.

Замираю с холодным фонарем в руке.

– Ну который девушку в подвале на цепи держал, – продолжает репетитор. – Она еще ребенка от него родила. А сам он то ли двух, то ли троих убил. Сидит вот уже тридцать лет в дурке. Кормим за свои налоги.

– Да пристрелить его было надо, еще до моратория, – добавляет Саша.

– Оно и к лучшему, что дурка, – замечает Ульяна. – Из тюрьмы и выпустить могли, как Скопинского. А сектанты тогда, в две тысячи втором? Тоже тут все было, километрах в пятнадцати. Сожгли себя живьем, как старообрядцы.

– А что, из дурки, думаешь, не выпускают? – говорит Саша. – Джумагалиева вон чуть не выпустили, Спесивцева. А эти двое поопаснее будут, людоеды хреновы.

– Так не выпустили же. Что панику нагонять. Да и этому… как его…

– Норкову, – зачем-то говорю я. – Михаил Норков.

– Вот правильно – маньяк Норков. Ну ему уже лет сколько, семьдесят? Восемьдесят? Кому он навредит? Да его любая девка скрутит и сама в подвале закроет. Ну выйдет он в страшный и ужасный цифровой мир. Представь: он же вообще беспомощный. Пусть лечится.

– Чего его лечить? – спрашивает Роман. – В погребе запереть на цепи, жрачки на год положить – и проведать через пару лет. Вот с Фритцлем из Австрии так же надо было: запереть в подвале и бетоном залить. Знаете, как было в Древнем Шумере? Наказание соразмерно преступлению – законы Хаммурапи, так-то.

– Вы у нас, батенька, шумеролог или путешественник во времени? – язвит Ульяна.

– Я интеллигент.

– В третьем поколении?

– В четвертом.

– И коренной москвич, естественно?

– Обижаете, я из Перми.

– А что же делает пермский интеллигент в четвертом поколения в лесах Подмосковья? – не унимается репетитор.

– Пытается найти ответ на извечный спор между москвичами и остальными россиянами.

– И к каким же выводам ты пришел?

– Слушайте, да задрали вы оба! – кричит Саша, и парочка замолкает. Какое-то время ничего не говорим, пока уже сама неформалка не возобновляет разговор. – А знаешь, что самое поганое, – говорит она. К этому моменту мы уже идем друг за дружкой, едва протискиваясь через бурелом и кустарники. – Что девчонку эту могли сто пять раз спасти. Там челик был, который к ней приставал на дискотеке и видел, как она в тачку садилась. А потом вспомнить не мог ничего. Все ходил, в грудь себя бил. Аж в десятом на телек приперся каяться. И мамка у психа была, она же все знала.

– Кстати, на, как ты выразилась, челика не наговаривай, – замечает Роман. – Он волонтером потом стал, на старости лет. Я его встречал, переживает до сих пор.

– А девке той что те переживания, если ее пять лет в подвале насиловали? – не унимается Саша, а Ульяна ей поддакивает. – И ребенку? Прикинь: вырасти и узнать, что у тебя папаша – маньяк Чикатило.

– Так ее удочерили, – замечает Роман. – Вот живет человек и ничего не знает. Тайна усыновления, так-то. Эй, ты чего замерла? Фонарем свети!

Понимаю, что говорят это мне. Луч выхватывает лицо репетитора – шрам и правда выглядит жутковато, как огромное пятно на правой щеке в виде буквы «М».

– Кислотой плеснули, – говорит она. – Родная сестра, между прочим.

– За что? – спрашиваю я.

– Подумала, что я мужа увести хочу.

– Между прочим, у Ульяны обет безбрачия, – добавляет Роман. Репетитор смотрит на него с осуждением, а потом дает подзатыльник.

– Кончайте детский сад! – ругается Саша и идет вперед. – Алиса, давай за мной, а то эти двое сейчас начнут отношения выяснять. Что замерла? Пошли.

Ноги не двигаются. Я снимаю капюшон, и на голову мне падают снежинки.

И ощущаю так, словно злая сила позвала домой.

Домой… Помню ли я хоть что-то? Первое воспоминание – это залитая солнцем белая палата, полная пластмассовых игрушек, – и мама Женя, громко разговаривающая о чем-то с врачом. Тогда она еще не была мамой Женей, она была журналисткой, занимавшейся маньяками и серийными убийцами. Уж для ее профессии девяностые были золотое время.

Много лет спустя я буду спрашивать ее: зачем она меня взяла? Чтобы что? Доказать, что генетика – лженаука, и дочь поехавшего преступника вырастет нормальным человеком? Или так проявилась ее собственная гибристофилия, заставляющая иных дам жениться на серийниках?

Мама Женя отмахивалась и погружалась в очередную документалку. То о банде неонацистов снимала, то интервью у жертвы пластического хирурга брала. Всяко интереснее, чем отвечать на мои вопросы – тем более, что за ответы ей не платила партнерка и не кидали донаты.

Поисковики уходят все дальше и дальше, свет фонарей теряется меж деревьев. Их голоса еле долетают до меня, становясь все тише и тише. Эхо голосов, «Вера, Вера!» тает, и уже невозможно определить, откуда именно они доносятся.

А я стою по щиколотку в грязи и снеге. Руки жжет холодом, изо рта вырывается пар. Лес тянется ко мне ветками-костями, то и дело царапая кожу.

Кажется, что лес живой.

Лес – нечеловеческое место. Наше там, на опушках, в долинах, на равнинах. А здесь ничего не менялось с тех пор, как сорок тысяч лет назад с юга пришел первый человек.

Оглядываюсь, чтобы пойти назад по собственным следам. Главное правило спасателя: не создавай МЧС новых проблем, не помогай, если не можешь помочь себе. Плохая была идея ехать, что за глупый героизм. Что хотела доказать?

Лес обманывает: свет мелькает то там, то здесь, а звуки больше похожи на оклики лешего, стремящегося потопить путника в болоте.

Славянский фольклор не зря населил первобытные леса Центрального федерального округа такой нечистью, что и не снилась германским драконам. Не так уж много осталось на западе древних непроходимых массивов, столь привычных для моей родины-матери. Кажется, здесь, на востоке, потусторонняя природа сказала человеку «хватит» и пустила к себе только тех, кто был готов терпеть нечисть и полное собрание сочинений по теме низшей славянской мифологии.

Михаил Норков. Михаил Норков, слышится в хрусте мерзлых веток.

Ты не Заирова Алиса Евгеньевна. Это выдуманное имя, псевдоним мамы Жени плюс необходимость иметь отчество в стране, свято чтущей патрилинейные законы древности. Ты – Норкова Алиса Михайловна, чернявая, как отец-маньяк, его молодая феминная копия, приведшая в ужас рано постаревшую биологическую бабушку, когда ты появилась на ее пороге.

Моя кровь отрава, моя плоть – гниющее мясо. Я рождена от насилия и боли – и ничего кроме этого мне не дано узнать.

Оступаюсь и падаю. Снег забивается в короткие ботинки, ветки царапают ноги.

Может, лечь и помереть, вдруг думаю я. Исчезнуть навсегда. Пропасть. Меня никогда не должно было быть – так пусть и не будет.

Нет, одергиваю себя. Не надо создавать людям проблем. Они и так среди ночи сидят в лесу, ищут девочку. Не хватало еще, чтобы на меня время тратили.

Поэтому встаю, отряхиваюсь – и вдруг…

Вижу Веру.

Старшеклассница сидит под деревом на корточках. Она без шапки, в короткой демисезонной куртке и в намокших кроссовках. Короткие рыжие волосы запорошены снегом, лицо покрыто грязью. Подросток не моргает, когда я слеплю ей лицо фонарем.

– Вер, привет, – говорю я. – Это Алиса с двенадцатого этажа, помнишь меня?

Вера смотрит как бы сквозь меня. У нее темные круги под глазами, губы бледные. Что такого там случилось прошлой ночью? И как давно она в этом лесу?

Сажусь на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне. Тянусь рукой – хочу крикнуть, позвать других на помощь, но слова застревают в горле.

Вера тянется ко мне, и я помогаю ей встать. Одежда мокрая, будто подросток свалился в пруд. Мне даже кажется, я вижу в волосах тину, хотя, скорее всего, водоемы уже покрыты льдом. Может, и не тина это вовсе.

Снимаю куртку, накидываю на Веру. На мне одна только толстовка с футболкой под ней. Моментально начинаю замерзать. Холод замораживает насквозь, будто ледяная рука сжимает сердце и легкие.

– Пойдем, – веду Веру вперед, – твои за тебя волнуются. А что дома… ну, бывает, всякая фигня случается. Знаешь, моя приемная мама как-то сказала, что в огороде на даче закопает, если еще раз напьюсь. Два дня дома не появлялась.

Девочка ничего не говорит, а я уже дрожу так, будто у меня мини-эпилептический припадок. Пальцы ног свело от растаявшего в ботинке снега, края джинс тоже намокли. Больше всего на свете хочется домой, под одеяло, и никогда оттуда не вылезать.

Вера дергает за рукав, пытаясь вырваться, но я держу крепко, словно похититель детей из сказки.

Вижу в отдалении свет – вроде как лагерь поставили в той стороне. Направляюсь сразу туда, то и дело спотыкаясь о ветки и пеньки.

Минуты через две-три понимаю, что свет фонарей не приближается, а удаляется.

А еще секунд через десять до меня доходит…

Что я ничего не слышу.

Ни лая собак, ни голосов других людей. Никто не зовет Веру, нет отголосков эха. И свет – мелькает то там, то здесь, подзывает то красным, то синим, словно где-то поодаль деревья украсили гирляндами.

Открываю рот, чтобы покричать, но слова вновь застревают в горле – нет, уже не психологический блок, не экстремальная форма застенчивости.

Я просто не могу говорить.

Ускоряю шаг, таща Веру за собой. Черт с ним, главное – выйти к людям. Сдам Веру родителям и врачам, а сама напьюсь горячего чаю с сахаром из термоса и поеду домой – может, подбросит кто.

И тут свет пропадает.

Знаете ту самую странную липкую темноту, которая окутывает двор многоэтажки, когда разом отрубают электричество посреди ночи? Неестественную, апокалиптическую, заставляющую задумываться о вещах, о которых вы бы не хотели знать?

Что ж, сейчас это уже не просто тьма, а отец тьмы.

Глухой черный лес – хоть выкалывай глаза, разницы не почувствуешь. Вера отпускает ладонь, но я чувствую, что потеряшка стоит рядом. Фонарь тоже гаснет – батарейки сели. Хлопаю себя по карманам, нащупываю смартфон – звонить бесполезно, тут нет связи, но хоть пойму, где нахожусь.

Руки дрожат от холода, мороз пробрал до самых внутренностей. Девайс падает с выключенным экраном, и я вслепую шарю по грязи и снегу в поисках пропажи.

Вера все еще позади меня. Стоит и молчит.

Наконец окоченевшие пальцы чувствуют холодную поверхность телефона. Я включаю экран и вижу заставку – белого котенка с подписью: «Какая мерзость – мой мир рухнул, а я остался жив». Пытаюсь вбить пин-код, но окоченевшие пальцы промахиваются.

Вера делает шаг и встает напротив. Внимательно смотрит. Наконец экран разблокируется, и яркий свет слепит глаза.

Говорят, что когда просыпаешься среди ночи в пустой квартире и полной тишине – это значит, что на тебя кто-то или что-то смотрит.

Та самая вшитая на подкорку чуйка, что будит тебя среди ночи, сейчас очень четко говорит мне: рядом со мной вовсе не Вера.

– Он уже здесь, – говорит то, что стоит напротив. – ОН УЖЕ ЗДЕСЬ!

На Веру оно похоже не больше, чем тканая куколка без лица похожа на человека. Мокрая и грязная поделка, наскоро сделанная из тени и веток.

Я хочу кричать, но голоса нет. И тогда порождение лесной ночи тянет ветко-руки к моим губам.

– ОН УЖЕ ЗДЕСЬ!

Это не то место, не обычный лес – это что-то другое, что-то иное. Деревья растут сверху вниз, снег – красный, будто кровь. Я забрела на чужую территорию – туда, куда нельзя простому смертному.

Ветер дует снизу, слегка прорываясь сквозь мокрую землю, как вода сквозь марлю. Лже-Вера рассыпается в прах, и потоки затхлого воздуха уносят ее крик вверх.

Смартфон окончательно перестает работать, и последняя связь с настоящим миром обрывается.

Я остаюсь одна.

Равиль

Знаю, что опоздал. Колышки никак не хотели создаваться: половину веток осины я просто впустую изломал. А те, что получились, изуродовал выжигателем – вместо рун там дымились черные круги.

Как будто я не делал этого вот уже шестой год.

То, что убивает детей, призвало новую жертву. Как Гамельнский крысолов просвистело в невидимую флейту – и вот еще один подросток сгинул в этом черном месте.

С той стороны хода нет. Как нет хода из царства мертвых – Идзанами навсегда останется в Еми, а Бальдр – в Хельхейме (ну разве что случится Рагнарек, но, как доказали старообрядцы, апокалипсис отвратим). Что мертво – остается мертвым. Ну и еще говорят, некоторые герои мифов возвращались плюс-минус не по частям, да и сказочные персонажи. Сомневаюсь, что таковые среди нас имеются.

Я вижу вдали волонтеров – уже совсем за полночь, температура упала. Я знаю, что в этой толпе родители пропавшей: повелитель леса, безымянный гипнотизер (имя его нельзя поминать всуе, если хочешь сохранить рассудок) не заберет просто так.

Человек без тьмы и без ран не услышит зова, как не почувствует призыва взяться за оружие тот, кому ни с кем воевать. Тот, что в лесу, подзывает жертв, пользуясь их гневом, ненавистью и слабостью.

Мальчик, которого избивает мать. Девочка, которую не выпускают из дома. Юноша, ставший свидетелем преступлений своего отца. Школьница с толстой косой, чье спасение обернулось катастрофой.

Если в дом проникла тьма – злись не на тьму, а на дом.

Колышки с рунами жгут обожженные пальцы. Я проговариваю каждую из них – противоестественные слова не хотят произноситься и причиняют почти физическую боль.

Бесполезно.

Колышки надо было воткнуть еще прошлой ночью – когда девочка только-только почувствовала призыв. Вот тогда был маленький, но шанс, что граница между миром живых и миром иным станет чуть сильнее, и зов ослабнет.

Вот только, почувствовав запах горелого дерева, я думал совсем не о том.

– Мы еще одного потеряли, – слышу женский голос. – Да девка новая, сказали, рядом держаться.

– Так она и не уходила никуда…

– Ага, а куда делась-то?

– Нет, взрослую дуру мы искать не будем! Сама пусть находится.

– Ты чо, дурак? А если она ногу сломала? Тебя тоже не искать, если что случится?

– Да не случится ничего со мной!

– Не зарекайся, шумеролог-интеллигент!

Прислушиваюсь. До слуха доносится завывание иного ветра, бушующего в черном лесу.

И в этом вое слышу голос покойного папаши.

Даже спустя двадцать лет самозванный отец Марк Игнатьев шепчет в ухо те же проклятия, что кричал, когда приказывал сечь розгами.

Молись, молись, и я тебя прощу. А, может, и нет. Ты неслух, ты испытание мое.

Псевдосвященник-псевдопророк мертв, но его душа, если таковая была, не пришлась ко двору ни в одном из вариантов царства мертвых. И вот он скитается невдалеке от меня, вечно напоминая, почему я не люблю запах горелой древесины.

Интересно, а что если сжечь этот лес? Подсечно-огневым методом сделать первобытную дикую хтонь – пригодной для цивилизации? Не зря же такой способ обработки земли прижился среди древних восточных славян, что уходили все дальше в лес прочь от кипевшего котла переселения народов. В лесах обитали драконы, чудовища, черти и бесы – так что бы их всех не сжечь и не выстроить на пепелище города?

В глубине души знаю ответ – обитатели леса этого не позволят. Они слишком древние и слишком могущественные, чтобы поддаться на уловки смертных людей.

Да и к тому же в две тысячи десятом тут и так горело все, что можно и все, что нельзя, а этот участок, эту черную зону, пламя обошло стороной, как вода обходит севший на мель корабль.

В три часа ночи поисковики дают отбой. Они вернутся завтра. Послезавтра. С каждым разом их будет все меньше и меньше, пока девочку не перестанут искать все, кроме членов ее семьи.

Что же до неудачливой спасательницы… ей тоже назад хода нет. О да, ее тоже будут искать, хоть взрослых всегда жалеют меньше, чем детей. Спасти можно только у невидимой черты. Схватить за руку, оттащить. Мне удавалось несколько раз, хотя жертв тянуло туда, в лес, потусторонним магнитом.

А если они уже коснулись чудовищ, то спасатель из меня – как из палача врач.

Иной мир всегда в выигрыше: так или иначе мы все становимся прахом на ветру. Да и что я могу сделать? С тем же успехом можно сдерживать зиму, растапливая во дворе снег.

Иной ветер дует еще сильнее и вырывает из земли последний колышек. Я против воли смотрю в лес.

Я не могу видеть то, что притаилось среди деревьев, но знаю, что оно там, подошло к самой границе.

Ты взял двоих – что тебе еще надо? Идешь за мной. Ну так иди. Как там говорится – не боюсь ни бога, ни черта, ни советской власти?

Ну так и я не боюсь. Забери меня, раз пришел.