Читать книгу Как бросить сахар? Лёгкий путь к свободе от сахарной зависимости - Андрей Фурсов - Страница 2

Есть один стыд, который редко признают вслух, потому что он слишком бытовой, слишком «несерьёзный» на фоне больших жизненных драм, и именно поэтому он так прочно прилипает к человеку: стыд за то, что рука снова тянется к сладкому, будто у взрослого человека нет права на такую маленькую, но навязчивую зависимость. Люди могут говорить о сложной работе, о разводе, о страхе за будущее и звучать мужественно, даже мудро, но стоит признаться: «Я не могу остановиться на одном кусочке», – и голос сразу становится тише, взгляд уходит в сторону, как будто речь не о еде, а о каком-то дефекте личности. В этом месте особенно важно увидеть – не абстрактно, не из книжной морали, а по-настоящему телесно и психологически, через узнаваемые сцены – что тяга к сладкому чаще рождается не из «слабости», а из повторяющегося сценария, который мозг однажды нашёл и закрепил, потому что этот сценарий помог выжить в момент перегрузки, помог быстро вернуться в состояние, где можно продолжать жить, работать, улыбаться, быть «нормальным» человеком. Никто не садится однажды за стол и не говорит себе торжественно: «С этого дня я буду заедать тревогу конфетами», – всё начинается гораздо незаметнее, как начинается любая привычка: с одного удачного совпадения между внутренним напряжением и быстрым облегчением.

Представьте обычный день, который не выглядит трагедией, но в нём слишком много мелких уколов. Утро начинается с пробки, где человек уже чувствует, как время вытекает сквозь пальцы; на работе – сухое сообщение от руководителя, в котором нет ни одного тёплого слова, зато есть намёк на недовольство; днём – телефонный разговор с близким, который заканчивается фразой «ладно, потом», и в этом «потом» слышится холод. И вот к четырём-пяти часам внутри появляется то самое состояние, которое трудно описать точно: вроде бы не паника, но и не спокойствие; не голод, но и не сытость; будто тело и голова одновременно требуют перерыва, а перерыва нет. Человек идёт к автомату или в ближайший магазин, покупает что-то сладкое и съедает это почти не замечая, потому что внимание занято не вкусом, а облегчением, которое приходит как тихий щелчок: напряжение в груди ослабевает, лицо как будто расслабляется, мысли перестают носиться кругами, на несколько минут становится проще дышать. Это не магия и не каприз; это совпадение, которое мозг запоминает очень охотно: «Когда плохо – сделай так, и станет чуть лучше». В этот момент сахар превращается в инструмент регулирования состояния, и мозг, как старательный бухгалтер, ставит отметку: «Работает». Вторая отметка появляется на следующий день. Третья – через неделю. И вот уже рука тянется к сладкому раньше, чем человек успевает осознать, что он расстроен; сладкое становится не реакцией, а предвосхищением, как будто организм пытается предотвратить боль заранее.

Однажды я был свидетелем разговора в офисной кухне, где две коллеги стояли у окна с чашками, и между ними лежала коробка печенья, как будто это был общий договор о выживании. Одна, Лена, сказала почти шутливо, но в голосе звучала усталость: «Я опять сорвалась. Ну почему я такая? Я же взрослая, а веду себя как ребёнок». Вторая, Аня, не стала говорить привычное «возьми себя в руки», она помолчала, посмотрела на Лену и спросила очень тихо, будто боялась спугнуть правду: «Ты когда именно “срываешься”?» Лена удивилась вопросу, потому что он переводил разговор из морали в реальность, и начала вспоминать. «Когда меня резко критикуют. Когда я не успеваю. Когда дома тишина, и я понимаю, что даже поговорить не с кем. Или когда я старалась весь день, а вечером всё равно кажется, что я недостаточно». И в этом перечислении вдруг стало ясно: сладкое не было проблемой само по себе, оно было кнопкой, которую Лена нажимала всякий раз, когда жизнь давила в те места, где у неё не было защиты. Аня кивнула и сказала фразу, которая звучит просто, но меняет оптику: «Ты не слабая. Ты пытаешься себя успокоить самым быстрым способом». Лена отвернулась к окну, и на секунду в её лице появилось облегчение, не от печенья, а от того, что кто-то впервые увидел в её «срыве» не порок, а попытку справиться.

Привычка всегда строится на связке между сигналом и результатом, и эта связка может быть настолько автоматической, что человеку кажется, будто он «просто хочет сладкого», хотя на самом деле он реагирует на куда более тонкий внутренний сигнал: усталость, скуку, раздражение, чувство несправедливости, одиночество, ту самую пустоту, которая появляется, когда человек целый день был полезным всем, кроме себя. Если присмотреться внимательнее, в большинстве случаев сладкое появляется не в моменты настоящего физического голода, а в моменты эмоционального дефицита, когда внутри как будто не хватает чего-то простого: тепла, признания, безопасности, права на отдых. Сладкое легко становится заменителем, потому что оно не требует переговоров с реальностью: не нужно говорить «мне тяжело», не нужно просить поддержки, не нужно признавать слабое место, не нужно менять график или ставить границы; достаточно открыть упаковку. И в этом коварство: сахар предлагает решение без слов, и именно поэтому мозг запоминает его как универсальный ответ.

Важно увидеть и вторую часть сценария, о которой редко говорят честно: сладкое становится не только облегчением, но и наградой, потому что современный человек часто живёт в режиме постоянного «надо». Надо быть собранным. Надо быть эффективным. Надо держать лицо. Надо не жаловаться. Надо соответствовать. И когда день заканчивается, мозг ищет знак, что усилия были не напрасны, что было хоть что-то приятное, принадлежащее лично тебе. Сладкое в этот момент работает как медаль, которую можно вручить себе самому, не ожидая чужого одобрения. «Я заслужил», – говорит человек, и эта фраза не про еду, а про признание собственной усталости. Проблема начинается там, где награда становится единственной доступной формой заботы о себе, потому что настоящая забота – сон, спокойный вечер, разговор, тёплая прогулка, нормальная еда – требует времени и внутреннего разрешения. А время и разрешение у многих отобраны их собственными ожиданиями: быть сильными, быть идеальными, быть правильными.

Но почему тогда так трудно остановиться, даже если человек понимает всё это? Потому что привычка – это не договор, который можно расторгнуть одной мыслью; привычка – это дорожка в мозге, по которой он научился ходить быстро, чтобы экономить усилия. Чем чаще человек повторяет одну и ту же последовательность, тем меньше она требует осознанности, и это похоже на то, как рука автоматически тянется к выключателю в темноте, потому что ты тысячу раз делал это раньше. Сладкое становится таким же выключателем: сигнал напряжения – движение – облегчение. И потом приходит то, что добивает самооценку: короткая радость заканчивается, а на её месте появляется тяжесть, иногда физическая, иногда моральная, и человек говорит себе: «Ну вот, опять». Этот «опять» звучит как приговор, хотя по сути он означает лишь одно: привычка работает так, как и должна работать любая привычка – она повторяется. И если человек начинает видеть в этом не доказательство своей испорченности, а признак того, что его мозг обучился определённому способу справляться, в нём появляется пространство для перемен. Потому что обученное можно переобучить, а то, что сделано привычкой, можно переписать другой привычкой – не через войну, а через внимательное понимание, что именно запускает движение руки.

Самое важное открытие приходит не в момент торжественного отказа, а в момент честного наблюдения. Один мужчина, Сергей, рассказывал, как он годами считал себя «слабовольным», потому что каждый вечер покупал сладкое по дороге домой, хотя утром клялся, что больше не будет. И однажды, возвращаясь поздно, он вдруг поймал себя на странной мысли: он идёт не за сладким, он идёт за ощущением, что день завершён. Он жил один, квартира встречала его тишиной, и сладкое было не едой, а событием, маленьким «праздником», который делал вечер менее пустым. Когда он это понял, он не стал гордо бороться, он впервые позволил себе признать: «Мне одиноко». Это признание было неловким, почти стыдным, потому что одиночество кажется слабостью, но в тот же момент оно стало правдой, а правда всегда даёт выбор. В тот вечер он всё равно купил сладкое, но уже с другой интонацией внутри: не как преступник, а как человек, который видит причину. И позже, вспоминая этот момент, он сказал: «Меня изменило не то, что я перестал есть сладкое, а то, что я перестал ненавидеть себя за то, что я его хочу». Потому что ненависть не лечит зависимость; она только делает её необходимой, чтобы заглушать боль.

Когда привычка перестаёт быть моральным обвинением и становится понятным механизмом, меняется тон внутреннего диалога. Вместо «я не умею держать себя в руках» появляется вопрос «что со мной происходит прямо сейчас», и это не философия, а практическая психология жизни. Человек начинает различать: вот момент, когда я хочу сладкого, потому что я действительно голоден, потому что день был хаотичным и я не ел нормально. Вот момент, когда я хочу сладкого, потому что мне страшно, а признать страх трудно. Вот момент, когда я хочу сладкого, потому что я злюсь, но не имею права злиться и поэтому глотаю эмоцию вместе с сахаром. И чем яснее становится этот внутренний язык, тем меньше сахару остаётся пространства быть единственным переводчиком между чувствами и действиями. Важно увидеть, что сахар часто пытается «починить» не тело, а состояние, в котором человек оказался: вернуть контроль, вернуть спокойствие, вернуть ощущение «со мной всё в порядке». И если человек мягко, без самобичевания, начинает замечать, какие именно моменты требуют «починки», он обнаруживает, что в его жизни появляется новый вид силы – не сила запрета, а сила понимания.

Эта сила выглядит не героически, она не похожа на лозунги и не требует железной дисциплины; она похожа на то, как человек, который всю жизнь бежал, впервые останавливается и слушает, как он дышит. В этом слушании возникает тихая уверенность: если я могу заметить момент, когда запускается сценарий, значит, я уже не полностью в его власти, значит, между импульсом и действием появляется зазор, а в этом зазоре живёт свобода. И тогда привычка перестаёт быть доказательством слабости и становится картой – картой тех мест, где человеку нужна забота, поддержка, восстановление, честность с собой. Сахар в таком взгляде – не враг и не демон, а сигнал: «Здесь больно», «здесь пусто», «здесь слишком много», и когда человек учится слышать этот сигнал и понимать его смысл, он делает первый настоящий шаг к тому, чтобы возвращать себе управление не через запреты, а через более глубокую близость к собственной жизни.