Читать книгу Фавориты Луны - Андрей Трушкин - Страница 2

– В атаку! Марш-марш!

Полк единым рывком, так, что земля вздрагивает, срывается с места. Тяжелый стук сотен копыт заглушает бряцание амуниции, злое ржание донских жеребцов, только недавно принятых в боевое пополнение, чей-то возглас и даже ставшую с утра привычной канонаду.

– Сабли во-о-он!

Хищный ястребиный свист клинков высокой нотой на миг располосовывает низкий гул сражения, и трелью жаворонка улетает куда-то ввысь, где сердобольные ангелы со скорбью наблюдают, как люди калечат и убивают друг друга.

Эскадрон в плотных шеренгах – так, чтоб рукой можно было дотянуться до товарища! – набирает ход. Особо ретивые гусары вырываются прочь из строя, но их ставит на место надсадный крик вахмистров. Все они старослужащие, кому, как не им, знать, что бывает, когда кавалерия в атаке теряет строй. Ударить врага надо стеной, плотной массой. Тогда ничто не сможет устоять перед гусарами, все летит прочь и ложится под ноги, битое в пух и прах. Скачешь ли ты на спешно строящееся пехотное каре или во фланг кавалерийской части – помни об одном: нельзя сломать строй! А там уж руки делают привычную работу боевым крещением – слева направо, справа налево – указывают супротивнику, кто тут прав, а кто – нет.

Так было и в тот раз, когда наш полковник – Петр Яковлевич, скомандовал атаку порядком заскучавшим гусарам. Сделал он это ровнехонько, когда было нужно – словно по линейке и часам выверял шаг каждого коня – своего и вражеского.

На редуте, напротив нас, кипел бой. Французская пехота штыками прокладывала себе путь к траншеям, а кирасиры стремглав летели на пятившиеся русские батальоны, чтобы втоптать их в пыль. Спасти наших могло только построение в каре, но ни времени, ни возможности у них на этот тактический прием не было. Именно тогда на поле брани мы и появились. Не успели французские кавалеристы срезать первые шеренги отстреливающихся русских, как фланговым ударом мы смяли их порядки, кого опрокинули, а кого погнали прочь. Пехота, приободрившись, повернула назад и при нашей поддержке ворвалась в потерянный было редут. К сожалению, развернутый строй не позволил мне маневрировать и я вынужден был галопировать прямиком через траншеи и зарядные ящики, лафеты пушек. Везло мне недолго: у очередной рытвины конь мой, раненый шальной пулей, оступился, и я с саблей наперевес стремглав полетел в атаку на пыльный бруствер*1.

Очнулся я нескоро – моего эскадрона и след простыл, не было видно и лошади.

– Гляди-кось! – толкнул веснушчатый артиллерист товарища под локоть. – Никак гусар-то живой!

– Тьфу ты, пропасть! – укоризненно ругнул неуклюжего приятеля пехотинец в изодранном окровавленном мундире. Он вознамерился покурить трубочку, но из-за неожиданного толчка просыпал драгоценный табак под ноги.

– Что, Ваше высокоблагородие, жарко сегодня? – хитро подмигнул мне пехотинец, бережно пряча трубку за пазуху.

– А то сам не видишь, – хмыкнул я. – Эвон француз норовит с тебя мундир штыком сковырнуть, чтобы ты от жары не помер!

– Веселый вы, барин! – засмеялся пехотинец, и вокруг его иссохших губ побежали морщинки-трещинки. – А мы уж думали, отошли Вы. Спасибо, что херасир от нас отогнали!

– Кирасир, – поправил я солдата.

– Не-е-е, херасир, – не согласился лопоухий артиллерист. – Потому когда эти в латах атакуют, нам приходится совсем херово!

Я сделал вид, что не расслышал грубой шутки и снова принялся осматриваться.

– Своих ищете? – с пониманием кивнул артиллерист и черной от пороха рукой показал на синевший лес. – Вон туда они поскакали, когда им драгуны в бок вдарили.

– И сильно? – испугался я.

– Нет, ничего, – успокоил меня солдатик. – Отмахались ваши, ушли, видно перестраиваться.

Что поделать, такова военная судьба. Не успеешь во время сражения атаковать пехоту, как тебе во фланг уже пристраиваются вражеские драгуны. А их летят окрестить палашом кирасиры, коих в засаде поджидают уланы. Побеждал в таких боях обычно тот полководец, который вводил резервы в кавалерийское сражение последним. У наших, видать, резервов не осталось, так что остатки кирасир и французские драгуны ушли прочь. Я уже было собрался ковылять к лесу, чтобы присоединиться к своему полку, но тут французская пехота, до того безропотно стоявшая под обстрелом, зашевелилась.

– Эх, на колу мочало, начинай сначала! – сплюнул в досаде артиллерист. – И передохнуть не дадут, бусурмане.

С этим он подхватил банник* и принялся быстрыми, выверенными толчками прочищать жерло пушки.

– Как идут! – завистливо пробормотал пехотинец, загораживаясь ладонью от солнца. – Ровно на параде! И откуда их столько понаползало? Как тараканов из-за печки.

– Сейчас вот тараканы-то штыками тебя и пощекочут, – ухмыльнулся веснушчатый артиллерист.

– А ты бей их поточнее, – посоветовал пехотинец, – тогда на мою долю никого и не останется.

– Не-е-е, – задумчиво покачал головой артиллерист, топориком вскрывая зарядные ящики с картечью. – Этих только пушками не остановишь. Настырные и до драки охочие.

Краем уха я слушал этот разговор, посматривал по сторонам на близлежащие батареи, где вовсю шуровали банниками канониры, и думал, что мне предпринять. Идти к лесу смысла не было. Во-первых, полк мой мог быть от этого леса уж далеко. А, во-вторых, гусар в бою должен двигаться в сторону противника, а не от него. Поэтому я и решил остаться на батарее. Присев на лафет пушки, я снял ненужные мне теперь шпоры, проверил эфес сабли, отложил в сторонку болтающийся за спиной ментик и ташку с вензелем императора Александра.

– Прикажете палить? – повернулся ко мне артиллерист.

– А это уж как командир ваш решит, – удивился я, что он обращается ко мне.

– Так поубивало всех командиров, – устало пояснил мне солдатик. – Все, как один, полегли.

Я еще раз осмотрелся. Действительно, изготавливая оружие к стрельбе, поближе к пушкам теснились лишь рядовые. Ни одного эполета или шпаги с кистями я рассмотреть не смог.

– Чей же это батальон? – обернулся я к пехотинцу, сосредоточенно застегивающему свой оборванный мундир на все оставшиеся пуговицы.

– Полк, ваше высокоблагородие, – поправил меня солдат. – Это был полк. Утром.

– И чего им тут – медом намазано? – тоскливо вглядывался в приближающиеся колонны артиллерист. – Четвертый раз на нас идут. Поле – вон оно какое большое, а они все на нас да на нас…

– Высотка тут, – пояснил я стратегемы французских генералов. – А пушки, брат, можно ведь и в другую сторону развернуть и с этой высотки по нашему брату лупить.

– Ну это уж дулю! – возмутился лопоухий. – Уж в случае чего я у своей пушки замок сломаю!

– Батарея! – влез я на лафет, чтобы меня было видней и слышней. – Пали разом, как только француз из пшеничного поля выйдет. Им-то все равно, где помирать, а нам, может быть, там еще урожай собирать!

Несколько пехотинцев засмеялись, наклоняясь к раненым однополчанам, передавая мои слова. Что ж, это хорошо, что они еще способны смеяться. Значит, дух их не сломлен. Может, выстоим еще разок, пока наши резервы не подтянутся. В резервы я, правда, слабо верил – уж больно жестокая бойня развернулась в тот день на Бородинском поле. Казалось, вся Франция и вся Россия стеной пошли друг на друга. Никогда – ни до того, ни после – не видел я такого количества людей, вначале живых, а потом – мертвых. И где-то там, по этим овражкам и взгоркам, то пропадая в пороховом дыму, как в тумане, то появляясь вновь, бежала и моя смерть. Но, видать, не дошла, напоровшись на картечь русского канонира или штык гренадера.

Впрочем, насколько помнится, тогда ни о каких высоких материях я не мыслил – хотел лишь, чтобы поскорее дошли французы, и уж была бы какая-то ясность: смогу ли я еще утолить жажду или буду навсегда от нее избавлен.

Вражеская пехота шла молча – лишь тревожно трещал где-то на фланге барабан. Наши канониры ахнули разом – как я и приказывал – едва французы вышли с пшеничного поля. Картечь огромным серпом вмиг повалила первые шеренги наступавших, но оставшиеся в живых словно этого и не заметили. Не сбиваясь с ноги, перешагнули через убитых и раненых и побежали вперед.

– Ребята, в штыки! – спрыгнул я с лафета и с саблей наголо, что называется, пеший по-конному, бросился на врага. Авось, если мы опрокинем французов, артиллеристы успеют приготовить им свинцовое адье.

Увы, атака наша лишь прогнула строй французов, но сломить его не смогла. Что там было дальше, я не знаю, потому что ражий детина с орденом Почетного легиона в петлице ловко отбил мой сабельный удар, а его товарищ, не давая развернуться, приложил меня прикладом в ухо.

Очнулся я от барабанного боя.

Казалось, что я вижу один и тот же сон – как на наш редут валят толпы французов. Но нет. С трудом приподнявшись на колени, я увидел, что редут занят французами, а под барабанный бой в атаку теперь идут наши.

Опираясь на ножны, я доковылял до траншей и с криком «Ура!» бросился в атаку. Часть французов, вообразив, что их обошли с тыла, обернулась и разрядила ружья в мою сторону. Наша пехота, не давая врагу изготовиться к новому залпу, кинулась вперед. Французы, перезаряжая ружья на ходу, стали пятиться. Пока их руки были заняты, я нагло лупил их ножнами и обзывал лягушатниками. Наконец, у кого-то из них кончился предел терпения и мне снова засветили чем-то, очень похожим на приклад, но на этот раз по второму уху.

Когда я очнулся, трещал барабан.

В атаку шли французы. Я сел в пыли, с опаской дотронулся до ушей. Встретил я их руками гораздо раньше, чем предполагал. Теперь даже веснушчатый артиллерист не смог бы соперничать со мной в лопоухости. Но я, к счастью, еще слышал и видимость мне уши не заслоняли.

Как только шеренги французов пересекли многострадальное поле, я закричал что было мочи «Пали!» и упал на землю.

Взвизгнув, сверху промчалась картечь. Я обернулся к нашим траншеям и увидел удивленные лица офицеров из резерва так и не успевших отдать команду артиллерии.

Попали мы, надо сказать, удачно. Теперь уж французам перешагнуть через горы трупов не удалось. Ломая строй, они вскарабкались на своих убитых и раненых и разрозненными группами бросились к редуту. Конечно, недружная атака этих смельчаков была отбита. Пока лязгали штыки и, стараясь перекричать друг друга, французы и русские сходились врукопашную, за мной отрядили двух адъютантов. Бережно, видать, издали приняли за генерала, они схватили меня под руки и оттащили в траншею.

Когда я очнулся, трещали барабаны.

Нет, положительно в это нельзя было поверить – в траншее опять сидели французы! Ругаясь на чем свет стоит, я схватил пылающую головню от разбитого лафета пушки и пополз к снарядным ящикам. Какой-то шустроглазый месье заметил мой маневр, но было поздно – я уже оседлал бочонок из-под пороха, под которым лежали зарядные ящики с картечью.

– Берегись! – пронеслось по французской цепи, и вражеская пехота ринулась прочь, так что наши гренадеры не смогли бы их догнать, даже если бы и захотели. Я швырнул вслед отступающему противнику головню (все равно бочонок был пустой), попробовал встать, как рядом вдруг что-то рвануло, земля поднялась дыбом, и я упал в небытие.

Когда я очнулся, барабаны не трещали.

Надо мной колыхался клапан походной медицинской палатки, где-то рядом беседовали двое.

– Доктор, промойте ему раны и дайте чего-нибудь успокоительного.

– Он так сильно ранен?

– Нет, скорее контужен и слишком импульсивен. Гусар, знаете ли. Из-за него бой принимал несколько хаотичный характер. Так что Вы, доктор, пока из лазарета его не выпускайте. Ну, только в крайнем случае, если враг прорвется.

Мне было крайне интересно, кто это так комментирует мои действия, но я, едва приподнял голову, как снова ушел в забытье, словно затянуло меня в темно-зеленый ночной омут.

Очнулся я оттого, что трещала голова. Вокруг меня мельтешил денщик: ахал, разглядывая мой изгвазданный доломан и грязные чакчиры, обтирал тряпкой ботики2 и этой же тряпкой в рассеянности чуть не принялся чистить мою закопченную в сражении физиономию.

Василий был твердым сторонником государя Павла Петровича, считавшего, что красивую форму войскам шьют не для того, чтобы они ее пачкали во время военных действий. Так что мое нынешнее состояние ввергло денщика в глубокое расстройство.

– Василий, ты чего суетишься, как карась на сковородке? – спросил я его, едва очнувшись. – Ты не на мундир смотри. Сам-то я цел?

Василий с испугом глянул на меня и, мелко перекрестившись, ответствовал:

– Так ить, Ваше высокоблагородие, если мундир целехонек, так и Вы, значит, без дырок.

– Без дырок, – успокоил я верного малого, удивляясь в очередной раз народной мудрости. – Вот только уши огнем горят, будто мне их, как в детстве, за какую проказу надрали.

– Да, – процедил Василий, – уши у Вас, не изволите гневаться, весьма авантажные. Но если б только уши… На голове сзади две гугли3 со сливу величиной, а с лицом словно дикая кошка играла. Бровь разбита, на скуле синяк. Спасибо не под глазом, прости господи. А доктор говорил – повезло, ни царапинки!

– Зеркало подай! – распорядился я, приподнимаясь со своего неудобного ложа.

– Где ж я его возьму? – развел руками Василий. – Погребец-то Ваш на биваке остался. Разве что вот ведро с водой. Тут и посмотреться можно, и ополоснуться…

Кряхтя, я слез с импровизированной кушетки и присел перед ведром. Да, водой такое не смоешь! Физия моя, скорее, напоминала рожу шута, разрисованную второпях пьяным гримером, чем мужественный лик храброго гусара. И почему у одних даже жуткие шрамы выглядят так, что дамы падают от восхищения в обморок, а у других… Вот взять, к примеру, нашего поручика Березкина, который спьяну, упав на наковальню, расквасил себе физиономию так удачно, что тут же стал любимцем слабого пола. Впрочем, эту историю, вы, вероятно, знаете, так что не буду ее пересказывать.

– А что сражение? – аккуратно плескал я водой в то, что раньше называлось лицом. – Побили мы француза?

– Да не то, что б побили, но и не то, что б не побили…

– Как это? – не понял я, осторожно промокая ссадины пучком оказавшейся поблизости корпии*.

– Ну, это не то, что б француз нас побил, но, и не то, что б мы его одолели.

– Ладно, – сдался я, – позиции-то за кем остались?

– Ну, не то, что б за нами, но и не то, что б за французом.

– Вот балабой*! – в сердцах плюнул я. – Тебе не денщиком, а дипломатом служить надобно: там таких любят, «чтоб ни бэ, ни мэ, ни кукареку».

– Так я ж разве виноват, барин? – обиделся Василий. – Как есть, так и говорю: мильен народу положили, а с места не сдвинулись. Француз где стоял, там и стоит, только слышите, Ваше высокоблагородие, тихо как? Раньше француз после боя завсегда пел, а то и музыку какую заводил. А сейчас – нишкни*! Видать, сам Наполеонишко убоялся того, что наделал.

– Ну-ну, – одернул я служивого. – Бонапарт хоть самостийный, но государь. Извольте-ка с уважением… к монарху… Ты лучше скажи: полк-то наш где?

– Ох ты, мать честна! – схватился за голову Василий. – Я ведь, Ваше высокоблагородие, по приказу их сиятельства князя Голенищева-Кутузова-Смоленского за Вами отправлен. Велено было сей же час Вас доставить, живым. А мертвым… э-э-э…

– Что «э-э-э»? – поторопил я денщика.

– А мертвым, значица, не доставлять, – сконфузился Василий.

– Ну так пошли, голова садовая, – ткнул я его в плечо, – пока я жив. Далеко ли до ставки?

Мы вышли наружу. Вдалеке парило туманом Бородинское поле. Не было слышно ни зверя, ни птицы: все замерло в ужасе от содеянного этим днем. Лишь вдруг доносил ветер жалобное ржание переломившей ноги лошади да вскрикивал раненый, расставаясь с последними каплями жизни. Я ускорил шаги, чтобы поскорее уйти от этого страшного места. Наверное, только военный человек и поймет, как в такие минуты можно ненавидеть войну.

В ставке, несмотря на поздний час, было оживленно: гремя по крыльцу каблуками, летели во все стороны адъютанты; озабоченно вышагивали генералы; то и дело вытягивая шею и высматривая «своего барина», вполголоса что-то обсуждали денщики. У большинства людей, участвующих в этой круговерти, вид был не лучше моего: лица запылены у всех, мундиры, попорчены штыком или картечью, – через одного. Такое положение дел не то чтоб порадовало меня, но несколько успокоило: потеря моего «гусарского шика» вряд ли кем будет замечена.

Двери в покои главнокомандующего отворились, едва я вошел – постарались дежурные генералы. Недоумевая, с чего ко мне такая честь, я пригнулся, чтобы не набить о притолоку еще одну шишку, и шагнул в комнату.

Из просторной, видимо, старостиной, избы, было вынесено все, кроме стола, двух лавок, топчана да образов в красном углу. Я осенил себя крестом и шагнул поближе к нашему прославленному полководцу. Он, видно, готовился почивать, поскольку лежал на постели.

– Ваше сиятельство, майор-р-р пер-р-рвого эскадр-р-рона…

Взмахом белой полной руки, сверкнувшей в разрезе рубашки, светлейший остановил мой рапорт.

– Значит, ты, голубчик, и есть тот самый гусарский майор Михеев, отбивший редут у французов?… – глянул на меня единственным своим глазом главнокомандующий.

– Так не я, а мы – гусары, вкупе с пехотой…

–…и трижды выгнавший врага вон… – нараспев, будто дьячок, читающий акафист*, продолжал говорить князь.

–…опять же при поддержке пехоты и приданной ей артиллерии, – вклинился я.

–…и не пожелавший бросить наши укрепления, даже оставшись один против роты неприятельской… – словно не слыша меня, мерно ронял слова Кутузов.

–…так находился в беспамятстве, ваше сиятельство. То снарядом жахнет, то прикладом саданут…

–…о чем в реляции на Высочайшее имя было упомянуто, – закончил говорить князь.

– Ваше сиятельство, так не так же все дело было, – перехватил я разговор. – Как же я мог отступать, когда сознания был лишен? А как наши подходили, я в разум тут же входил. От случая все дело происходило.

– «Та-ак, не та-ак», – сварливо передразнил меня Кутузов. – Ты, голубчик, как я вижу, только годами обременен, а не опытом. Нешто я из-за твоих «такнетáков» реляцию переписывать буду? Этак каждый раз перекраивать – рука отсохнет. Иной, чтобы отличиться, придумает невесть что – бумага от вранья краснеет, а ты правды ищешь. Пусть сегодня не сгеройствовал, так намедни уж что-нибудь, да и отчебучил – а то я гусар не знаю! Так что придет орден к тебе, Михеев, не вздумай отнекиваться – это тебе за службу: хошь за прошлые дела бери, хошь в авансы записывай… Но звал я тебя не затем, – задумчиво пожевал губами князь. – Надлежит тебе, Михеев, немедленно отправляться в деревню Храпуново Калужской губернии и явиться в дом помещика местного – Шишкина.

– Шишкина? – нахмурился я. – Не знаю такого. К кому ж я еду?

– Там увидишь, – загадочно улыбнулся светлейший. – А теперь подойди поближе, не стой в углу. Эх, мать честна! – крякнул Кутузов совсем так, как давеча мой денщик. – Хотел тебя в лицо запомнить, да видать, оно у тебя, когда заживет, уж другим будет. Ну, иди, голубчик теперь, да поспешай.

Кутузов перекрестил меня, снова в разрезе мелькнула его белая полная рука. Я поклонился желтоватым, будто прокуренным сединам старца, и вышел вон.