Читать книгу Фавориты Луны - Андрей Трушкин - Страница 4

Гибель испанских мебелей. Вымерший город. Ловкость улан.

Неожиданная встреча.

Чем ближе я пробирался к Москве, тем чаще дорогу мне перегораживали обозы беженцев. Кареты, брички, телеги, тарантасы – все было нагружено добром и людьми. Затюканные девки бегали то и дело вдоль поклажи, притыкая куда придется выпадавшие из общей кучи подушки и кадки; где-то в темени карет истерично тявкали левретки; бонны и гувернантки, водруженные на козлы рядом с кучером, спесиво поджимали губы; мужики, ругаясь, разбирали спутавшиеся из-за очередного столкновения постромки. Всю эту, неизвестно куда торопящуюся и раздраженную неразберихой толпу, запрудившую дорогу, мне приходилось огибать, пробираясь по обочинам.

Ближе к Москве я и вовсе перестал выезжать на тракт: там творился сущий ад. У заставы в людском водовороте встретились военные колонны, выходящие из города, и бесконечный, извивающийся змеей – гражданский обоз. Когда я подъезжал к затору, маленький сухонький генерал, который вел колонну, поднялся в стременах, зорко вгляделся в череду телег. Пришпорив коня, он стал проталкиваться сквозь толпу к высокому осанистому мужику в малиновой поддевке, на которую языком набегала седая окладистая борода.

– Карп! – окликнул генерал мужика. – Что везете?

– Слава тебе, царица небесная, – ахнул мужик. – Ваше высокопревосходительство, скажите этим идолам, чтоб проход нам дали, а то…

– Это кого ты идолами назвал?! – взъярился генерал. – Защитников Отечества? Что в обозе?!

– Дак ваше добро, барин, – оглянулся на тюки Карп. – Мебеля из дворца, посуда, хобелены, ховры, люстры стекла венецианского, платья, живопись масляна, вазы чинские, бархат обойный лионский…

– Все перечислил? Ничего не забыл? – склонив голову набок, так, что стал похож на любопытного воробья, спросил генерал. – А теперь вываливай это в канаву!

Карп, словно одноименная рыба, выброшенная удочкой в траву, застыл с открытым, огромным, как пещера, ртом нараспашку.

– Чего стоишь, истукан? – рассвирепел генерал. – Оглох от радости?

Выхватив саблю, генерал полоснул ею по веревкам, утягивающим поклажу. Те со змеиным свистом разлетелись в стороны, просмоленная парусина с шуршанием разошлась, и в дорожную пыль, блестя веселой позолотой, покатились севрские сервизы, запрыгали по лопухам венские стулья на кривых ножках, съехали набок рулоны гобеленов с безмятежными пастýшками и пастушками.

– Ротные командиры! – неожиданно громким для его комплекции голосом распорядился генерал. – Телеги опорожнить слева по ходу движения! Грузить на них раненых, в первую очередь тяжелых!

Едва отзвучал приказ, как закипела работа: телеги, скрипя колесами, накренялись, испуганное ржание лошадей и оханье мужиков заглушал звон бьющегося стекла и треск ломаемого дерева. Карп, краснее своей поддевки, глотал слезы, обильно струившиеся и по бороде.

– Бари-и-и-н! – голосил он. – Мебеля испанские, новые, помилосердствуйте!

– Испанских мебелей тебе жалко? – огрел его плетью генерал. – А русских людей тебе не жалко? Тех, кто за тебя под картечь ходил, тебе не жалко?!

– Так ведь запорют меня до смертушки за обоз-то! – загораживался локтем от ударов Карп. – Барыня запорет!

– Барыня тебя потом запорет, а я – сейчас! – резонно возразил генерал.

Несколько успокоившись и видя, что его приказ исполняется споро и беспрекословно, генерал гулко похлопал рукой по спине несчастного мужика.

– Будет тебе, Карп, слезы-то лить! Добро снова можно нажить, а вот человека за все золото мира с того света не вернешь! Поступай-ка со всеми обозными мужиками ко мне в распоряжение. Будешь по продовольственной части. А с барыней я потом сам разберусь… после войны…

Вдруг генерал, до того сидевший ко мне вполоборота, обернулся.

– Ба! гусар! – изумился он. – Вы, милостивый государь, вероятно, ошиблись направлением движения!

– Майор первого эскадрона Михеев! – негромко представился я. – Тороплюсь в Москву по поручению Государя.

– Вот как? – поднялась бровь у генерала. – Тогда будьте осторожны, майор. Три часа назад французы стояли у Поклонной горы. Милорадович договорился с Мюратом, что наши войска выйдут из города беспрепятственно, иначе Москва будет разрушена и умоется кровью. Я веду арьергард, так что за мной, кроме отставших и французов, никого нет. Будьте осторожны, храни вас бог, майор!

С этим генерал обернулся к колонне и распорядился, чтобы мне освободили проход. Солдаты потеснились, и я шагом, по узкому людскому коридору, въехал в Москву.

Поначалу мне попадались мелкие группки обывателей, спешащих прочь из первопрестольной, – кто шел налегке с узелком, кто толкал перед собой тачку или понукал корову, запряженную в повозку, но вскоре исчезли и они. Я двигался в каком-то странном полусне: Москва, бойкая тороватая Москва, где всегда теснились телеги и кареты, шныряли между ними приказчики и мальчишки-разносчики, кричали – задорно и остро – офени, разносчики и водоносы; Москва была пустынна и тиха, как изба, приуготовленная для покойника. Пуста! – лишь растерянно и монотонно хлопала незапертая калитка, поджав хвост, пряталась в подворотне собака, и ветер зло трепал белую занавеску, вывернутую сквозняком на улицу.

Как-то, будучи в сильно раздраженном состоянии, я подумал: хорошо бы остаться на целом свете одному-одинешеньку. Чтобы все люди в мгновение ока исчезли, а я б жил спокойно, в ладу с собой до самой смерти. И вот люди исчезли. Но не стало от этого отрадно, а стало жутко.

До самого Тверского бульвара не встретилось мне ни единой живой души: лишь прикорнули вдоль забора два мертвецки пьяных да странный мужик с остановившимся взглядом шел по улице, доставал из большого короба горстями бублики, разбрасывал их по мостовой и плаксивым бабьим голосом обращался неизвестно к кому: «Ратуйте, православные! Ратуйте!».

Поторопив коня, я свернул в Брюсов переулок, рассудив, что незачем привлекать к себе внимание на длинном прямом проспекте. Околицей я рассчитывал добраться до Боровицких ворот Кремля, но, увы, опоздал. Едва вывернув на Большую Никитскую, я услышал цоканье множества копыт, сдержанное ржание, словом, тот тяжелый шум, который происходит от кавалерийской колонны на марше. Нырнув в отворенные ворота большой усадьбы, я спешился, снял кивер, забрался на дождевую бочку и осторожно выглянул за край высокой каменной стены.

По улице, перегородив ее почти целиком, шли французские уланы. Видимо, им запрещалось покидать строй, поэтому они лишь жадно ощупывали окрестности глазами, изредка таращились на пустые балконы, потерянно улыбались и в недоумении пожимали плечами. По посадке было видно, что кавалерия устала, давно нуждается в биваке, отдыхе и пище. Но уланы стоически терпели голод и жажду, пока какой-то молодец, оглянувшись на эскадронного командира, не саданул длинной пикой в стеклянную витрину швейцарской кондитерской. Не дожидаясь, пока осыпятся осколки, он подцепил кончиком пики большую коробку деликатесов и швырнул ее себе за спину. Один из его товарищей ловко подхватил добычу и тут же, не покидая седла, стал ее исследовать. Будто услыша давно ожидаемый сигнал, сразу заработали несколько пик, брызнуло на тротуары стекло, и по рукам французских улан поползли связки колбас, бутылки тонкого испанского вина и – в качестве полной компенсации отсутствия внимания слабого пола – невесть где подцепленное белое подвенечное платье.

Только-только прошла кавалерия, как вслед ей, сверкая покачивающейся волной штыков, двинулась пехота. Эти тоже хватали на ходу, домели все – куда дотягивались их руки и примкнутые, как для боя, штыки. Продолжения этого масштабного, но несколько однообразного спектакля я не увидел, потому что кто-то выбил бочку из-под моих ног, и, отчаянно взмахнув руками, я кубарем полетел вниз.

Не успел я встретиться с землей, как на меня накинулся какой-то молодчик и попытался огреть здоровенной деревянной балясиной, выдранной из балюстрады. Я, елозя на спине, принялся отбиваться ногами, как вдруг понял, что лицо нападавшего мне знакомо.

– Демидов! – невольно вскрикнул я. – Деми-характер*!

– Иван Матвеевич! – изумились мне в ответ, и балясина остановилась в опасной близости от моей головы.

Я встал, отряхнул мундир и первым делом отвесил своему хорошему знакомому актеру Демидову полновесную затрещину. Вторым делом я крепко обнял его и даже от избытка чувств поцеловал в лысину на макушке. Демидов того стоил – более великого актера я не встречал ни в богатой талантами России, ни в кичливой Европе. Когда мы виделись в последний раз, Демидов, получивший образование за рубежом, прекрасно говоривший по-французски, прозябал в крепостном театре своего хозяина. Нам с моими товарищами гусарами пришлось разыграть целое представление, чтобы Демидова и его труппу отпустили на вольные хлеба, то есть на оброк.

– Что ты здесь делаешь? – стал расспрашивать я актера.

– Сражаюсь! – ответил Демидов, гордо вздернув подбородок. – Подобно стойким испанским партизанам, сражаюсь за Родину!

– И много насражал? – скептически оглядел я тщедушную фигуру Демидова.

– Вообще-то, Иван Матвеевич, Вы – первый, – смутился актер.

– Отчего ж не покинул Москву?

– Мне без Москвы жизни нету, – признался Демидов. – Я ведь с тех пор, как вы с товарищами меня от князя нашего буйнопомешанного выручили, трудился не покладая рук. Денег заработал – страшно вымолвить. Все отдал, выкупил себя из крепости, стал свободным, и паспорт теперь имею, как всякий человек, – похлопал себя актер по сердцу, где, видно, и был спрятан важный документ. – Но настоящие заработки пошли только в Москве. Много ли в провинции на полушку пятаков насшибаешь? Я уж всерьез было поверил, что семью свою с детишками от рабства унизительного освобожу, а тут – бах! – война. Как французы к Москве подошли, труппа моя новая, сплошь из иностранцев состоящая, решила к врагу переметнуться – на большие барыши их потянуло. Только шиш они получат, это я вам верно говорю. На предательстве наживаться нельзя: неправедные деньги погубят. В ополчение я записаться не успел – все из первопрестольной ушли. Решил сам француза бить. Чем меньше захватчиков останется, тем быстрее наша возьмет! А мне, Иван Матвеевич, поспешать надо – годов я не юных, здоровьем не богат. Кто еще, кроме меня, о семье позаботится? А Вы здесь какими судьбами? От части отстали?

– Нет, мил друг Демидов, – признался я. – В Москву только что въехал. Поручено мне Государем дело, из-за которого, я вижу, голову сложить легче легкого. Думал я французов упредить: мне ведь в Кремль проникнуть надо, забрать там… кое-что.

– Как же Вы туда попадете, ежели там враг засел? – недоуменно посмотрел на меня Демидов. – Я это своими глазами видел. Гвардия туда прошла. Под стенами тут же пикеты выставили, наверху – охрану.

– Да-а-а, – разочарованно протянул я. – Взялся за гуж, да не знал, что не дюж. Нужно все это обмозговать. Есть здесь где спрятаться?

Демидов жестом хлебосольного барина обвел рукой окрестности:

– Все дома пустые. Любой можно выбирать. Но я одно укромное место уж разыскал. Пойдемте, а то неровен час, солдаты по садам рыскать станут…