Читать книгу Отель «Гранд Вавилон» - Arnold Bennett - Страница 2

– Слушаю вас, сэр?

Жюль, знаменитый метрдотель «Гранд Вавилона», с подчеркнутой учтивостью склонился к подтянутому мужчине средних лет, который только что вошел в курительную комнату и сел в плетеное кресло в углу, у зимнего сада. Было 7:45 душного июньского вечера, и в «Гранд Вавилоне» как раз собирались подавать ужин. В просторном, полутемном зале расселись мужчины всех возрастов, комплекций и национальностей, но каждый – облаченный в безупречный фрак. Из зимнего сада доносился легкий аромат цветов и звуки журчащего фонтана. Официанты, под началом Жюля мягко скользили по толстым восточным коврам, балансируя подносами с ловкостью жонглеров, и принимая заказы с тем чувством глубочайшей значимости, секрет которого известен лишь первоклассным слугам. В воздухе царили тишина и спокойствие, такие типичные для «Гранд Вавилона». Казалось, ничто не могло нарушить аристократическую размеренную гармонию этого безупречного заведения. Однако именно в этот вечер должно было произойти событие, которое перевернуло давно устоявшуюся жизнь «Гранд Вавилона».

– Слушаю вас, сэр? – повторил Жюль, и теперь в его голосе прозвучала нотка холодного неудовольствия: нечасто ему приходилось обращаться к клиенту дважды.

– А! – наконец поднял глаза мужчина средних лет. Не имея ни малейшего представления о том, кто такой этот великий Жюль, он позволил своим серым глазам весело блеснуть, уловив недовольное выражение на лице метрдотеля. – Принесите мне «Ангельский поцелуй».

– Прошу прощения, сэр?

– «Ангельский поцелуй». И поторопитесь, если вас не затруднит.

– Если это американский коктейль, боюсь, у нас его нет, сэр, – ледяным тоном произнес Жюль.

Несколько гостей с беспокойством обернулись: любое нарушение их покоя казалось неуместным. Однако, разглядев того, к кому обращался Жюль, они несколько успокоились. В нем легко угадывался искушенный англичанин, который с первого взгляда умел определять уровень отеля и знал, когда допустимо дать волю прихотям, а где лучше держаться так же, как в собственном клубе. Курительная комната «Гранд Вавилона» как раз была тем местом, где надлежало вести себя по-клубному.

– Я и не думал, что он у вас есть, – спокойно заметил гость. – Но, полагаю, вы в состоянии его приготовить – даже в таком отеле.

– Это не американский отель, сэр, – сказал Жюль с тонкой, тщательно завуалированной дерзостью, прикрытой смиренным почтением.

Мужчина выпрямился в кресле и невозмутимо посмотрел на Жюля, который привычным жестом пригладил свои знаменитые рыжие бакенбарды.

– Возьмите ликерную рюмку, – сказал мужчина с интонацией, в которой смешались резкость и добродушное снисхождение. – Налейте туда в равных частях мараскино, сливки и мятный ликер. Не взбалтывайте, не перемешивайте. Подайте мне. И, кстати, скажите бармену…

– Бармену, сэр?

– Передайте бармену, чтобы записал рецепт. Я, пожалуй, буду заказывать «Ангельский поцелуй» каждый вечер перед ужином, пока стоит такая жара.

– Я распоряжусь, чтобы напиток принесли вам, сэр, – холодно произнес Жюль. Это была его прощальная реплика – тонкий намек на то, что он не такой, как прочие официанты, и что любой, кто позволит себе обращаться с ним без должного уважения, делает это на свой страх и риск.

Через несколько минут, пока мужчина с видимым удовольствием пробовал «Ангельский поцелуй», Жюль беседовал с мисс Спенсер, заведующей бюро «Гранд Вавилона». Бюро представляло собой довольно просторную комнату с двумя раздвижными стеклянными перегородками, выходившими окнами на вестибюль и курительную комнату. Лишь малая часть канцелярской работы большого отеля выполнялась здесь: по сути, это была резиденция мисс Спенсер, столь же известной и влиятельной особы, как сам Жюль. В большинстве современных отелей бюро заведовали клерки-мужчины, но «Гранд Вавилон» жил по собственным правилам. Мисс Спенсер занимала эту должность почти с тех пор, как «Гранд Вавилон» впервые вознес свои массивные башни к небесам, и оставалась на посту, несмотря на все модные новшества в других гостиницах.

Всегда безупречно одетая в простое черное шелковое платье, с маленькой бриллиантовой брошью, ослепительно белыми манжетами и тщательно завитыми светлыми волосами, она выглядела теперь точно так же, как и много лет назад. Возраст ее был неизвестен никому, кроме нее самой и, быть может, еще одного человека, да и это никого не заботило. Изящные линии ее фигуры оставались безукоризненными, а по вечерам она становилась тем украшением, которым любой отель мог бы гордиться без тени упрека.

Осведомленность мисс Спенсер в расписаниях поездов, пароходных линиях и программах театров и мюзик-холлов была непревзойденной, хотя она сама никогда не путешествовала и не бывала ни в театре, ни в мюзик-холле. Казалось, она прожила всю жизнь в своем бюро, раздавая сведения постояльцам, звоня в разные отделения отеля или беседуя по душам с избранными друзьями из персонала, как раз, как и в этот момент.

– Кто занимает сто седьмой номер? – осведомился Жюль у дамы в черном.

Мисс Спенсер просмотрела книги учета.

– Мистер Теодор Рэксоул, Нью-Йорк.

– Я так и подумал, что он ньюйоркец, – произнес Жюль после короткой, выразительной паузы. – А говорит по-английски не хуже нас с вами. Заявил, что желает «Ангельский поцелуй» – мараскино со сливками, вообразите! – каждый вечер. Я прослежу, чтобы он надолго здесь не задержался.

Мисс Спенсер мрачно усмехнулась. Ей показалось забавным называть Теодора Рэксоула «ньюйоркцем». Она знала, разумеется (и знала, что и Жюль тоже в курсе), что речь идет об одном-единственном Теодоре Рэксоуле, третьем по богатству человеке Соединенных Штатов и, вероятно, всего мира. Тем не менее она без колебаний встала на сторону Жюля. Ибо так же, как был только один Рэксоул, так же существовал лишь один Жюль. И мисс Спенсер невольно разделяла его негодование при мысли о том, что кто-то, пусть даже миллионер или император, осмеливается требовать «Ангельский поцелуй» – это несолидное сочетание мараскино и сливок – в стенах «Гранд Вавилона». В мире отелей бытовало мнение, что, помимо владельца, в «Гранд Вавилоне» существует три божества: Жюль, метрдотель; мисс Спенсер и – могущественнейший из всех – Рокко, знаменитый шеф-повар, получавший две тысячи в год и имевший собственное шале на берегу Люцернского озера. Все крупные отели на Нортумберленд-авеню и на набережной Темзы безуспешно пытались переманить Рокко. Он прекрасно знал, что выше должности шефа в «Гранд Вавилоне» ему не подняться. Ведь этот отель, не давая рекламы и не принадлежа никакому акционерному обществу, занимал безусловно первое место среди гостиниц Европы – первое по дороговизне, первое по исключительности и первое по той загадочной черте, которую называли «стилем».

Расположенный на набережной, «Гранд Вавилон», несмотря на свои внушительные очертания, все же казался несколько приземленным рядом с гигантскими соседями. В нем было всего триста пятьдесят комнат, тогда как в двух других отелях в четверти мили отсюда – шестьсот и четыреста соответственно. Зато «Гранд Вавилон» оставался единственным в Лондоне отелем с отдельным входом для особ королевской крови, который постоянно использовался. День считался потерянным, если отель не принимал хотя бы германского принца или махараджу какого-нибудь индийского княжества. Когда Феликс Вавилон – в честь которого, а вовсе не по прозвищу Лондона, был назван отель, – основал его в 1869 году, он поставил себе целью обслуживать лишь особ царской крови. В этом и заключался секрет его блестящего успеха.

Сын богатого швейцарского отельера и финансиста, Феликс сумел наладить связи с представителями нескольких европейских монархов и не жалел на это средств. Многие короли и принцессы называли его просто Феликсом и неофициально именовали отель «у Феликса», и это, как выяснилось, очень способствовало бизнесу. Так и управлялся «Гранд Вавилон». Его девизом была сдержанность, покой, простота и уединенность. Место это было похоже на дворец инкогнито. Над его крышей не красовалось золотых вывесок, а при входе не было таблички с названием. Свернув с улицы Стрэнд в тихий переулок, вы увидите простое коричневое здание с двумя махагоновыми вращающимися дверьми, у каждой из которых стоит служащий. Двери открываются бесшумно, и вот вы оказываетесь внутри – «у Феликса». Если вы намереваетесь остановиться здесь, вы или ваш курьер должны передать визитную карточку мисс Спенсер. Ни при каких обстоятельствах нельзя спрашивать прейскурант цен. В «Гранд Вавилоне» о деньгах не говорили: цены были колоссальными, но это умалчивалось. По окончании пребывания вам вручают счет, и вы оплачиваете его без единого слова. Вас встречают с величавой учтивостью – вот и все. Никто не просил вас приехать, никто не выражал надежды, что вы вернетесь. «Гранд Вавилон» был выше подобных уловок. Он побеждал любую конкуренцию, всего лишь игнорируя ее, и потому почти всегда был переполнен в сезон. Если что и могло раздражать «Гранд Вавилон» – приводить его в ярость, так сказать, – так это сравнение с американским отелем или принятие его за таковой. «Гранд Вавилон» решительно отвергал американские привычки в еде, напитках и гостиничном быте – особенно же американские привычки в напитках. Поэтому возмущение Жюля, которому осмелились заказать «Ангельский поцелуй», было вполне понятно.

– Кто-нибудь еще с мистером Теодором Рэксоулом? – продолжил Жюль разговор с мисс Спенсер, подчеркнуто выделяя каждую букву имени постояльца.

– Мисс Рэксоул. Она в сто одиннадцатом.

Жюль замер и провел рукой по левому бакенбарду, лежавшему на ослепительно белом воротничке.

– Где? – переспросил он с особым нажимом.

– В сто одиннадцатом. Я ничего не могла поделать. На этом этаже не было другой комнаты с ванной и гардеробной, – голос мисс Спенсер звучал так, будто она оправдывалась.

– Почему вы не сказали мистеру Теодору Рэксоулу и мисс Рэксоул, что мы не можем их разместить?

– Потому что Бабс был в пределах слышимости.

На всем белом свете лишь три человека осмеливались называть мистера Феликса Вавилона игривым, но неуважительным прозвищем «Бабс»: это были Жюль, мисс Спенсер и Рокко. Придумал его, конечно же, Жюль – никто другой не обладал ни остроумием, ни дерзостью для подобного.

– Постарайтесь, чтобы мисс Рэксоул сменила комнату сегодня же, – сказал Жюль после паузы. – Оставьте это мне. Я все устрою. Au revoir![1] Уже без трех минут восемь. Сегодня вечером я сам возьму на себя управление рестораном.

И Жюль удалился, медленно и задумчиво потирая свои изящные белые руки. Он имел привычку делать это особым, круговым движением, которое всегда означало, что что-то необычное вот-вот должно произойти.

Ровно в восемь часов был подан ужин в огромной salle à manger[2] – строгом и вместе с тем великолепном зале в белых и золотых тонах. За маленьким столиком у окна сидела одна молодая дама. Ее платье говорило: «Париж», но лицо – безошибочно «Нью-Йорк». Это было самоуверенное и очаровательное лицо женщины, привыкшей делать ровно то, что ей хочется, когда ей хочется и как ей хочется; лицо женщины, которая научила сотни молодых наследников истинному искусству служить и угождать, и которая, благодаря двадцати годам под родительской опекой, всерьез считала себя женской версией царя всея Руси. Подобные женщины рождаются лишь в Америке, а в полном блеске расцветают только в Европе, которую считают континентом, созданным провидением для их развлечений. Молодая леди у окна с неодобрением взглянула на меню, затем оглядела зал: гости ей понравились, но сам зал показался маловат и простоват. Потом перевела взгляд на открытое окно и решила, что Темза в сумерках хоть и выглядит сносно, но ни в какое сравнение не идет с Гудзоном, на берегу которого у ее отца имелся коттедж стоимостью сто тысяч долларов. Вернувшись к меню, она недовольно поджала прелестные губы, решив, что есть было совершенно нечего.

– Извини, что задержался, Нелла, – сказал мистер Рэксоул, тот самый бесстрашный миллионер, что осмелился заказать «Ангельский поцелуй» в курительной «Гранд Вавилона». Нелла – ее полное имя было Хелен – осторожно улыбнулась отцу, сохраняя за собой право отругать его, если ей вздумается.

– Ты всегда опаздываешь, папа, – сказала она.

– Только в отпуске, – оправдался он. – Ну, что у нас на ужин?

– Ничего.

– Тогда давай это «ничего» и закажем. Я голоден, как никогда. Меня всегда разбирает аппетит в минуты настоящего безделья.

– Consommé Britannia, – Нелла начала читать по меню. – Saumon d’Ecosse, Sauce Genoise, Aspics de Homard[3]. О небеса! Кто вообще может хотеть всю эту гадость в такой вечер?

– Но, Нелла, это же лучшая кухня в Европе, – возразил мистер Рэксоул.

– Скажи-ка, папа, – перебила его дочь с видом полной невинности, – ты случайно не забыл, что завтра у меня день рождения?

– Разве я когда-нибудь забывал твой день рождения, о, моя драгоценнейшая дочь?

– В целом ты был весьма неплохим отцом, – ласково улыбнулась молодая леди. – И в награду в этом году я буду довольствоваться самым дешевым подарком, который ты мне когда-либо делал. Только я хочу получить его сегодня вечером.

– Ну? – терпеливо кивнул мистер Рэксоул с готовностью к любым неожиданностям, свойственной родителю, у которого такой избалованный ребенок. – Что же ты хочешь?

– Вот что. Давай поужинаем бифштексом и бутылкой «Басса». Это будет просто восхитительно! Я буду в восторге.

– Но, дорогая моя Нелла, – воскликнул миллионер, – бифштекс и пиво у Феликса! Это невозможно! К тому же юным дамам до двадцати трех никак нельзя пить «Басс».

– Я сказала «бифштекс и Басс». И насчет юных дам: завтра мне уже двадцать четыре.

Мисс Рэксоул слегка стиснула свои белоснежные зубки.

Раздался вежливый кашель. Над ними стоял Жюль. Должно быть, чисто из духа авантюризма он выбрал именно этот столик, чтобы лично обслуживать его. Обычно Жюль сам за ужином не прислуживал. Он лишь зорко наблюдал, как капитан на мостике во время вахты помощника. Постоянные завсегдатаи отеля считали за честь, если Жюль прикреплял себя к их столику.

Теодор Рэксоул колебался всего секунду, а затем с подчеркнутым небрежным видом озвучил заказ.

– Бифштекс на двоих и бутылку «Басса».

Это был самый смелый поступок в жизни Теодора Рэксоула, хотя и прежде ему не раз приходилось проявлять недюжинное мужество.

– Этого нет в меню, сэр, – невозмутимо заметил Жюль.

– Неважно. Достаньте. Мы хотим именно это.

– Как прикажете, сэр.

Жюль направился к служебной двери, и, лишь сделав вид, что заглянул туда, тут же вернулся.

– Господин Рокко передает вам свое почтение, сэр, и выражает сожаление, что не может сегодня подать бифштекс и «Басс».

– Господин Рокко? – с легкой усмешкой переспросил Рэксоул.

– Именно он, – твердо повторил Жюль.

– И кто же такой господин Рокко?

– Наш шеф-повар, сэр. – Жюль выглядел так, словно его попросили объяснить, кто такой Шекспир.

Они обменялись взглядами. Казалось невероятным, что Теодор Рэксоул, несравненный Рэксоул, владелец тысячи миль железных дорог, нескольких городов и шестидесяти мест в конгрессе, может быть загнан в угол метрдотелем или даже целым отелем. Но так оно и было. Когда дряхлая Европа прижимает к стене, никакой полк миллионеров не обойдет ее фланг. Лицо Жюля оставалось непроницаемым. В его взгляде словно читалось: «Ты одолел меня однажды, но не сегодня, мой друг из Нью-Йорка!»

Что до Неллы, то, зная отца, она предвкушала любопытное развитие событий и с уверенностью ждала бифштекса. Она не была голодна и могла позволить себе подождать.

– Извини меня на минутку, Нелла, – спокойно сказал Теодор Рэксоул. – Вернусь через пару секунд.

И он широким шагом покинул столовую. Никто в зале не узнал миллионера, ведь он был незнаком Лондону. Это был первый визит Теодора Рэксоула в Европу за последние двадцать лет. Но если бы кто-нибудь узнал его и уловил выражение его лица, то этот человек наверняка содрогнулся бы в предчувствии взрыва, который грозит взметнуть весь «Гранд Вавилон» в воздух и утопить его в Темзе.

Жюль стратегически отступил в угол. Он сделал свой ход, и теперь был черед соперника. Долгий и разнообразный опыт научил Жюля, что гость, который решается поставить официанта на место, почти всегда обречен. У официанта в таком поединке слишком много преимуществ.