Читать книгу Беги, если сможешь - Чеви Стивенс - Страница 9

Глава 8

Оглавление

Тем же вечером я пошла в сарай, чтобы взять свой велосипед, – после переезда я то и дело заходила в этот сарай, но сегодня, оказавшись в замкнутом пространстве, вдруг вспотела и почувствовала, как бешено колотится сердце. Я схватилась за руль велосипеда, чтобы поскорее вывести его на улицу, но в этот момент на пол упала лопата, и ее древко попало в спицы колеса. Я в панике принялась дергать лопату, но мокрые от пота руки соскользнули, я ударилась о стену и ободрала костяшки.

Вытащив наконец велосипед из сарая, я покатила его к калитке, зализывая ссадины и злясь на себя. Сегодня у меня уже был один панический приступ. Я ждала лифт на парковке, но, когда он приехал, мне не удалось заставить себя войти туда, несмотря на то что там уже были люди. Пришлось подниматься по узкой лестнице, борясь с тошнотой. Выбравшись на улицу и увидев солнце, я долго стояла и ловила ртом свежий воздух.

Совершенно очевидно, что разговоры с Хизер о коммуне пробудили мою клаустрофобию. Однако, не зная, как это связано, я не могла противостоять своему страху. Поэтому я решила прокатиться до побережья и проветриться. Зажегся красный свет, я остановилась, и рядом со мной притормозил пикап. Подняв на него взгляд, я увидела, что за рулем сидит пожилой человек в бейсболке, с длинным носом и кустистыми бровями, чем-то похожий на моего отца. Из заднего окна торчала стойка для ружей. Зажегся зеленый, и он с ревом тронулся с места, но я осталась на месте, придавленная к месту грузом внезапно нахлынувших воспоминаний.


Мы уезжаем из коммуны, я оборачиваюсь и вижу Аарона – он смотрит нам вслед с такой ненавистью, что я невольно ахаю: мне никогда раньше не приходилось видеть ничего подобного. Робби оборачивается, но Аарон уже выглядит совершенно спокойным. Он смотрит нам вслед, пока мы не теряемся из виду.


За мной притормозил автомобиль, у кого-то взревело радио, и я пришла в себя. По пути к побережью я думала только об одном: я совершенно забыла тот взгляд Аарона и свой испуг. Теперь я вспомнила, как боялась, что он заставит нас вернуться и накажет. И вместе с тем меня переполняла радость: отец снова с нами, мать сидит рядом с ним, и все мы теснимся на переднем сиденье грузовичка. Мы ехали домой.

Мы попытались вернуться к прежней жизни. Я снова пошла в школу – несмотря на то, что в коммуне был бывший учитель, который занимался с нами, мне пришлось очень много нагонять, чтобы не остаться на второй год. Со старыми друзьями восстановить отношения так и не удалось. Я изменилась. Все мы изменились. Робби отдалился от нас, стал ввязываться в драки и выпивать. Хуже всего было то, что теперь он практически не обращал на меня внимания. Даже животные изменились: кошки одичали, переселились во двор и никого к себе не подпускали, а Джейк целыми днями где-то пропадал. Когда он возвращался, всклокоченный и одичавший, от него несло падалью.

Все изменилось.


Во время наших последующих встреч Хизер держалась более свободно, а Мишель рассказала, что она стала выходить из палаты, разговаривать с другими пациентами и даже ходила на групповые занятия по расслаблению, которые вел Кевин. Даниэль навещал ее каждый вечер после работы. Поскольку Хизер стало легче и мы уже не опасались, что она сбежит, ей разрешили надевать уличную одежду. Обычно она носила джинсы и свитера, но неизменно дорогих марок. Порой я задумывалась, как же она будет жить, если родители перестанут ее поддерживать.

Хизер стала следить за собой, причесываться и теперь напоминала свежую юную студентку. Хотя настроение у нее постоянно менялось и она без конца за все извинялась, я начала понимать, почему Даниэль в нее влюбился – она была нежной и милой, всегда интересовалась, как у меня дела, и заботилась об остальных пациентах. Я привязалась к этой чувствительной, эмоциональной молодой женщине.


Как-то раз я встретила Кевина в больничном холле.

– Как дела у Хизер? – спросил он.

– Ей лучше. Я рада, что осталась с ней.

Я была счастлива, что Хизер поправляется. Нам очень часто приходится видеть хронических самоубийц, стремящихся во что бы то ни стало навредить себе. Было приятно работать с человеком, готовым к сотрудничеству и лечению.

– Хорошо. Рад, что все так сложилось.

Я не стала говорить ему, что для меня все сложилось не так радужно. Чем лучше становилось моей пациентке, тем хуже было мне. Хизер открыла ворота моей памяти, и я снова стала спать со светом – иначе мне приходилось ворочаться часами, прислушиваясь ко всем шорохам. Лифты снова стали для меня недоступны. Даже туннели на автостраде вызывали у меня тошноту и дрожь. Мысль о том, чтобы ехать после работы домой и сидеть в замкнутом пространстве, была невыносима, поэтому я каталась по городу и искала Лизу.

После переезда я сразу же отправилась в многоквартирный дом, где, по слухам, она тогда жила, но оказалось, что хамоватый домовладелец уже выгнал ее. Мне сказали, что она живет у знакомых в центре, но и это завело меня в тупик. Она пожила у них, после чего куда-то ушла. Когда я спросила, принимает ли она еще наркотики (раньше она предпочитала метафметамин), меня уверили, что она уже почти бросила. Но я понимала, что без последовательной программы у нее мало шансов вернуться к нормальной жизни, – мы уже не раз спорили об этом.

Полу поставили диагноз, когда я заканчивала резидентуру[4]. Лизе было четырнадцать, и именно тогда она начала ускользать от меня – почти перестала разговаривать, стала красить волосы, одеваться в какое-то тряпье, ярко краситься и общаться с подозрительными ребятами. Когда Пол умер – в те мрачные дни мне казалось, что часть меня умерла вместе с ним, – она стала еще тише, все время молчала, ночами где-то пропадала, а днем спала и пропускала школу. Даже ее сводному брату, Гаррету, не удавалось вернуть Лизу к жизни. Когда мы встретились с Полом, Гаррету было пять, и он не сразу меня полюбил, но со временем привык. Когда Пол заболел, Гаррет много времени проводил с Лизой: водил ее обедать, следил за ней, пока я была в больнице. Когда я приезжала домой, она устраивала скандалы по любому поводу. Мне было бесконечно жаль дочь – я понимала, как ей страшно за отца. Но в то же время я злилась, потому что она нападала на меня, когда я сама с трудом держалась, потому что она принимала наркотики и разрушала себя, пока я пыталась сохранить нашу семью.

Я быстро поняла, в чем дело: перепады настроения, проблемы с кожей, возбуждение и паранойя… Омерзительный демон уводил мою дочь, а ведь раньше она тащила домой всех друзей и найденных на улице животных и мечтала стать ветеринаром, как папа. Но теперь она распадалась у меня на глазах – щеки становились все более и более впалыми, взгляд затухал. В младенчестве она была пухленьким круглощеким ребенком – я притворялась, что кусаю ее за щечки, и она визжала от смеха. У нее всегда были необыкновенно выразительные глаза, а теперь мне даже не удавалось поймать ее взгляд.

Как-то раз я обыскала ее комнату и обнаружила в шкафу металлическую шкатулку. Я выбросила все – пакетики, трубки, соломинки, пепельницы и зеркала, – а когда она пришла домой, пригрозила наркоцентром. Лиза умоляла дать ей второй шанс. Я дала слабину, и через несколько недель она снова стала исчезать по ночам. Наконец, отчаявшись, я продала дом, и мы переехали в Нанаймо. Я надеялась, что в маленьком городе нам будет легче, но даже здесь она нашла себе компанию. В последний год учебы она три раза сбегала из дома – и все же закончила школу, хотя и в числе худших учеников. «Наконец-то! – подумала я. – Теперь все закончится». Но облегчение было недолгим, Лиза взяла рюкзак и исчезла. Впоследствии я узнала, что она переехала в Викторию.

С тех пор я узнавала о ней от родителей ее друзей. Как-то раз она приехала домой на Рождество и бо́льшую часть времени проболтала по телефону, пока я пыталась устроить волшебный праздник, как в ее детстве. Она пообещала, что вернется на следующее Рождество, и даже позвонила за несколько дней, но так и не приехала. Я храню все подарки – за каждое пропущенное Рождество и день рождения. И все еще по ней скучаю.

Не было ни одной ночи, чтобы я не гадала, где она, есть ли у нее еда, не холодно ли ей. Я пытаюсь не думать о том, как она вредит себе, на что идет, чтобы добыть наркотики. В основном меня терзает чувство вины: «Все из-за того, что я слишком зациклилась на своем горе. Надо было больше с ней говорить, тогда бы я раньше поняла, в чем дело».

Кроме того, это был и мой профессиональный провал. Когда она только начала принимать наркотики, мне казалось, что я смогу ей помочь. Я же психиатр – разумеется, я помогу собственной дочери! Но у меня ничего не вышло, и она сбежала. Что же я за доктор? Как я могу позиционировать себя как профессионала, если моя дочь – наркоманка и живет на улице?

Иногда мне кажется, что проблемы начались еще до болезни Пола. Он был ветеринаром, и после рождения Лизы я провела год дома, а потом пошла в больницу на полставки. Когда ей исполнилось пять, я решила стать психиатром. Пол поддержал мою мечту, и я переехала в Ванкувер, где поступила в медицинскую школу. Лиза переехала вместе со мной и пошла в первый класс. Пол навещал нас по выходным. Когда Лизе исполнилось десять, мы вернулись на остров, и я закончила резидентуру в больнице святого Адриана. В эти годы я изо всех сил старалась быть хорошей женой и матерью, но теперь мне все время вспоминались моменты, когда я была резка с Лизой, когда спешила на занятия, когда просила ее не шуметь, – и ее обиженное личико.

Последний раз я видела дочь восемь месяцев назад. После того как на меня напали, моей подруге Конни удалось найти ее. Лиза навестила меня в больнице. Я была счастлива! Мне хотелось обнять ее так крепко, чтобы она больше не ушла, но она держалась настороженно. Под ее чудными голубыми глазами залегли круги, она ужасно похудела. Так выглядел Пол незадолго до смерти. Она почти не смотрела на меня и пробыла всего несколько минут, сказав, что опаздывает на встречу. После этого я потеряла ее из виду – друзья у нее сменялись так же часто, как и место жительства.

Когда я переехала обратно в Викторию и поняла, что не могу ее найти, я обратилась в общество «Новая надежда», которому принадлежало три приюта для бездомных. Я показывала им ее фотографию, но они не смогли мне помочь. Не знаю, узнала бы я ее сейчас, – я даже не знаю, какого цвета у нее волосы. Когда она перекрасилась в первый раз, я постаралась понять это стремление к индивидуальности и поддержать ее, но мне не хватало девочки, которая хотела быть похожей на маму. Она просила заплетать ей такую же косу, как и у меня, чтобы мы стали похожи. Хотя на самом деле мы никогда не были похожи.

Она была тихой, а я любила поговорить – мне всегда хотелось докопаться до сути вещей, понять, почему люди испытывают те или иные эмоции. Возможно, это была одна из моих ошибок. Я выросла в семье, где никогда ни о чем не говорили, и мне хотелось, чтобы у нас с Лизой все было по-другому, – мне хотелось обсуждать ее чувства и мысли, но она держала их при себе. Меня это раздражало и пугало. Только после ее ухода я поняла, что требовала от нее делиться со мной чувствами, чтобы управлять ими, чтобы обезопасить ее.

Во время вечерних прогулок я время от времени останавливаюсь рядом с компаниями подростков и показываю им фотографию Лизы – вдруг она прослышит, что я ее ищу. Хотя я не уверена, что это ее не оттолкнет.

Впрочем, все происходит по одному и тому же сценарию: очередные подростки в капюшонах, мешковатых штанах и со скейтбордами, и никто из них и в глаза не видел мою дочь.


Медсестры сообщили, что Хизер стала меньше спать и накануне сходила на еще одно групповое занятие, после чего до вечера смотрела телевизор вместе с другими пациентами. Все это были хорошие знаки. Из наших бесед было ясно, что у нее по-прежнему большие проблемы с самооценкой, что ее все так же терзает чувство вины, но мне удавалось переключать ее внимание на лечение и ближайшие планы.

– Что вы можете сделать сегодня, чтобы помочь себе?

– Можно сходить на занятие или прогуляться по больнице, – предположила она.

– Прекрасная идея.

Мы обсудили еще несколько вариантов времяпрепровождения, после чего я спросила, возникает ли у нее желание причинить себе боль.

– Иногда, но уже не так сильно, как раньше. – Она огляделась. – Здесь я чувствую себя по-другому. Мне не одиноко. И медсестры очень милые – Мишель, например. Мне здесь… – Она пожала плечами. – Спокойнее, наверное. Я чувствую себя нормальной.

– И это действительно так. Рада, что вы начинаете это видеть.

– Хорошо, когда тебя готовы выслушать. – Она улыбнулась. – Я вечно выслушивала все горести Эмили. Мы шли в конюшню, она любит лошадей.

– Вы ее так поддерживали.

– Я чувствовала себя ее старшей сестрой. – Она на мгновение умолкла. – Я научила ее ездить без седла, и мы каждый день ездили к реке – просто поговорить.

Хизер описывала дорогу к реке, и меня захлестнуло потоком образов и звуков: лесная прохлада, скрип седла, землистый запах дерева и лошадей. Я словно перенеслась в прошлое.


Мы с Ивой едем по лесу. Лошади останавливаются, чтобы попить из ручья. Она стоит рядом со своей лошадью и треплет ее по шее.

– Я видела вас с Аароном, – говорит она.

У меня в ушах стучит кровь, сердце сжимается от ужаса.

– Я видела, как вы возвращались с реки, – продолжает она. – Ты была чем-то расстроена. Если хочешь мне что-нибудь рассказать…

Сердце так сильно колотится, что я еле дышу. Меня заливает густая, раскаленная волна стыда.

– Мне нечего рассказывать, – сердито говорю я.

– Если он делал тебе больно…

Но я уже отвернулась и забралась на бревно, чтобы залезть на свою лошадь.

– Поехали.


В чувство меня привел голос Хизер.

– …поэтому мне и хотелось вернуться, чтобы помочь ей, – говорит она. – Надеюсь, с ней все в порядке.

Я встряхнулась, пытаясь избавиться от нахлынувших воспоминаний, но страх и смущение успели плотно во мне обосноваться.

– Думаете, с ней все в порядке? – спросила Хизер.

– Похоже, вы ощущаете ответственность за Эмили, но она взрослый человек и сама может принимать решения. Как вы сами сначала решили уехать из коммуны, а теперь приняли решение следовать плану лечения и заботиться о себе.

Она кивнула.

– Знаю. Мне уже лучше.


Закончив разговор с Хизер, я отправилась к новой пациентке – ее звали Франсин, ей было за семьдесят, и ее обнаружили разгуливающей по городу в ночной рубашке. У нее диагностировали старческую деменцию. Семьи у нее не было. С деменцией всегда непросто – мы мало что можем сделать для пациентов, и им приходится оставаться в больнице, пока не освободится место в доме престарелых. Они паникуют из-за провалов в памяти и часто пытаются сбежать. Франсин весь день бродила по палате, дергала дверь и умоляла нас отпустить ее. Она отказывалась от любых попыток утешить ее, и нам пришлось оставить ее одну, чтобы она постепенно успокоилась.

Войдя к ней в палату, я спросила, знает ли она, почему оказалась в больнице. Франсин рассмеялась и сказала, что она путешествует, после чего ее лицо вдруг исказилось от боли и страха.

– Почему я здесь? Можно мне домой?

– Мисс Хендриксон, вы в больнице, потому что у вас возникли проблемы с памятью, – мягко сказала я. – Мы хотим вам помочь.

Она в панике огляделась.

– Я в больнице? – Потом ее глаза прояснились, она посмотрела на меня и печально спросила: – Я здесь навсегда, верно?

– Вы здесь ненадолго, только пока мы сделаем несколько анализов.

Она схватила меня за руку – на лице ее играла улыбка, глаза сверкали.

– У меня была такая прекрасная жизнь! Я была художником, путешествовала по всему свету и писала картины. У меня были друзья во всех уголках мира. Со мной происходило столько удивительных историй…

Из глаз ее хлынули слезы и побежали по морщинистому лицу.

– Теперь у меня никого нет, – сказала она дрожащим и немного детским голосом. – У меня нет семьи. Никого. Я не знаю, где все. Где мои картины? Где мой дом? Я хочу домой! – Она разрыдалась. – Я ничего не помню.

4

Резидентура – углубленное медицинское образование, получаемое после вуза.

Беги, если сможешь

Подняться наверх