Читать книгу Клятва и клёкот. Часть 2 - Диана Чайковская - Страница 3

. Прикосновение Смерти

Создала тебя из костей и жил,

Из ростков осота, ветвей берёз,

Обернула мраком ту часть души,

Где мир мар начало своё берёт.

Создала тебя – чтобы пела мне,

Чтобы тьму запрятала под ребро

И носила гордо в земле огней,

Помня: сила эта погубит род.

1.

Предавшему чародею не место под светом Дажьбога, и Лихослав понимал это. Ещё тогда, на пиру, он знал, что придётся уходить в чужие земли. Не потерпит его Мокошь – переметнулся ведь, сломался под давлением её сестры. И Велесу Лихослав был противен – не зря волчья шкура чесалась и немного жгла.

Жизнь в изгнании, в землях Мораны оказалась ничуть не хуже. Никакой нечисти, кроме мар и теней, шума, сплетен, а самое главное – людской злобы. Только и знай, что помогай обрезать нити жизни да подсказывай Марье, чего от неё хочет богиня. Вот с последним, кажется, Лихослав справлялся плохо.

Язык в иномирье заплетался и из мыслей создавал загадки. И писалом по бересте не напишешь – всё равно извернётся, вместо прямых строк выйдут косые и запутанные. Сказал вот про имя – и только потом понял, что Марья, наверное, и не вспомнит далёкого детства.

Это он глядел сквозь покров из теней, как умирающая княгиня не велела называть дочь другим, тайным именем, как просила князя и нянюшек покляться, что те назовут девочку иначе, по странной, иноземной вере, и один раз. Криков было много – нянюшки рыдали и умоляли Мирояра нарушить слово, но ничего не вышло. А Марья что? Она ведь ничего не знала, хоть и удивлялась, когда обнаруживала, что у многих два имени.

Неудивительно, что её забрала Морана. Беззащитную, не познавшую саму себя, с великим родом. Лёгкая добыча. Это с ним-то, Лихославом, пришлось промучаться, запрятать на целых триста лет, чтобы слился с тьмой в одно целое, а тут легче. Неразумное дитя есть, осталось вырастить и вскормить.

Шипение теней выбило все мысли. Мгла завилась вокруг, встала перед ним кудрявым деревом и позвала за собой. Неужто богиня призывает? Ай, не время задумываться – Лихослав молча шагнул в темноту и почувствовал, как колючки обхватывают тело со всех сторон. Кожу покалывало, на плечи будто упало огромное дубовое полено, голова загудела. Тяжело, но дышать и идти можно.

Мгла раскрывалась и стелилась – и всё для того, чтобы позволить ему сделать прыжок из одной части терема в другую. Теперь Лихослав видел очертания лестницы, отблески рез вдали, а ещё слышал крик Марьи, нечеловеческий, жуткий, как будто княжна превращалась в чудовище.

Находясь на полпути, он зашептал защитное заклятье, что отпугивало поющих во мраке. Пришлось поднапрячься и вложить в слова побольше силы, чтобы наверняка получилось достучаться до Марьи. Лихослав догадывался, что её губили собственные думы, а точнее – собственная мгла. Вот тебе и второе имя. Лишь бы сама додумалась, лишь бы смогла понять…

Очутившись рядом, он схватил княжну и положил ей руки на голову. Растрёпанная, испуганная, Марья то кричала, то замолкала, а в затуманенных глазах отражался ужас. Что же она такое увидела? Может, тени пошутили? Или Морана?

Ладони обожгло. Жар шёл от княжны и тянулся к Лихославу, но то было не Дажьбожье благословение, не людская сила. Он назвал бы это разорванной мглой. Как если бы Мокошь оторвала кусок от своего полотна и бросила его в Сварожий огонь. Как неведомая хворь или злоба с болью.

Он не знал, как справляться с подобным, поэтому просто попытался осушить, выпить жар, подменить его холодом – и пусть остывает, спит в тишине и покое, пока не придёт в себя, что бы это ни означало.

На лбу выступили капли пота. Лихослав усмехнулся: он ведь и позабыл, каково быть живым! А пламя напоминало, потихоньку расползаясь внутри и разбиваясь на огоньки. К счастью, они не стремились проесть нутро, а просто сливались с чернотой и напоминали о далёкой человеческой природе.

Лихослав надеялся, что и Марье придётся по душе его сила. Скорее всего, другого выхода у княжны не останется – уже приняла и упала на пол, убаюканная темнотой. И правильно, хватит с неё пока. И без того почти превратилась в нежить.

Он бросил взгляд на истрёпанную верхнюю рубаху, на перепачканный подол и взъерошенные пряди – и подумал о том, насколько далеко от родной земли находилась Марья. А ведь эта связь могла бы подтолкнуть её к ответу!

Лихослав растянул губы в усмешке, радуясь собственной догадке. Связь с землёй – это не просто нить, это ещё и говор, одежда, каменья на нитках, обрывки бересты. Он мог бы показать княжне куски той жизни и напомнить Марье о роде. Эх, до чего же занятное и одновременно тоскливое дело!

Но волю Матери нельзя было подвергать сомнениям, по крайней мере, на её земле. Прогонит – и что будешь делать? Стоять на коленях перед кумиром Мокоши? Гнуть спину и бить поклоны Велесу? Лихослав знал, что боги его не простят. Они не жаловали перебежчиков, да и испытание на целых триста лет было не из лёгких. Уж чего-чего, а этого он не готов простить.

Тени подхватили Марью и понесли в постель. Заботились, а как же! Лихослав осел на пол и выдохнул. До жути захотелось свежего воздуха. И воды. Холодной, родниковой, что поднимала на ноги мёртвых и прогоняла хворь. О, как славно коснуться источника и почувствовать, как звенят и бьются струи, рассыпаясь звёздами во все стороны.

Лихослав сглотнул и поднялся. Ноги сами понесли в лес. Головой он понимал, что среди мёртвых корней и колючек вряд ли найдётся ручей, но душа звала, просила сходить и убедиться. Никому от этого не будет худо, в конце концов.

Тени качнулись в недоумении, мол, куда ты собрался, разве ж можно? Да только Лихослав не стал их спрашивать – прошёл через порог и ступил прямиком в чащу, не по тропе, а наискосок. Прямая дорога всегда вела обратно или к миру живых. Мать усмехнулась бы и махнула кончиком серпа напоследок, мол, хочешь вырваться – ступай, да только помни, что недолго тебе ходить под Хорсом.

Лихослав перепрыгнул через вывернутый корень. Толстый, вьющийся, он напоминал неведомове чудовище, которому отрезали несколько голов. «Шеи» заканчивались шипами. Возможно, мёртвое дерево так показывало свою горечь и тоску по былым временам, когда оно росло и радовало живых, питалось от матери-сырой-земли и не знало никаких бед.

Шаг – и снова корень-чудовище. А за ним ещё тьма таких же. Лихослав прыгал, перелезал, нагибался, чтобы не удариться. Вдали возвышались пышные кроны, словно в насмешку над своими умершими собратьями. Он бросил взгляд на землю, надеясь увидеть там хоть что-то, листок или травинку – и замер, поняв: часть каждого вывернутого корня уходила в землю. Под ней мёртвые деревья сплетались в одно, и этот чудный узел соединялся с живыми. О боги, светлые и тёмные!

Лихослав помчался сквозь чащу, моля Мать, чтобы та позволила ему увидеть правду и показать её Марье. Сухие корни будто обозлились и начали нарочно рвать одежду, подцеплять кафтан. Он касался колючек, ругался, поскальзывался и шипел. Иногда помогало имя Матери – тут даже мёртвая земля уступала, а изворотливые корни сами уходили вбок и не стелились под ноги.

В конце концов, Лихославу удалось добраться до пересечения – и, боги, оно того стоило! Знакомая тропка стелилась далеко-далеко, прячась за бескрайними чудовищами. И каждое из них казалось единственным в своём роду. Вывернутые то так, то эдак, мёртвые деревья змеились, а их ряды заканчивались на одном громадном корне – белоснежном, гладком, живом. К нему же тянулись смарагдовые и огненные кроны с разных концов леса.

Корень тот был толщиной в пару теремов, а может, и больше. Он тянулся вверх, уходя в небо, в Перунов Ирий. Лихослав обернулся и присвистнул: а терема-то Матери не было видно, как будто шагнул сквозь ткань миров и заглянул за полотно Мокоши. Вот ведь диво! И источник, иначе не скажешь.

От корня шёл мягкий бледный свет, а ещё – сила. Не грозная, воинская, а будто ласковая, словно касание Ярилы или Лели. И так хорошо стало на душе, что Лихослав замер. Мать? Марья? Разве это имело значение, когда перед тобой – первозданное создание, лишённое мрака и всех тяжестей.

Он прикрыл глаза, отдаваясь потоку тепла. Медовая песнь потекла по сердцу волнами, успокаивая и убирая всю ту боль, которую ему пришлось испытать. Может, то была Алконост или Сирин? Кто знает! Птица ли, само дерево – неважно. Скорее сила. Она пела и разливалась источником, и не было на свете воды лучше, свежее этой. Будто замёрзшую душу закутали в меха и уложили в постель, наказав отдыхать. Или витязю, что скитался много лет, указали дорогу домой, привели, усадили за стол и принялись кормить-ласкать.

О, Лихослав не мог прервать её. Он заслушивался, упивался радостью – и забывал. Растворялся в журчащем ручье, теряя всё то, что держало его на земле. Тяжёлое. Стальное. Давящее.

Ноша, что сжимала плечи, почти свалилась. Оставалась какая-то капля – собственное имя, чародейство, боги. И это тоже вот-вот ушло бы, но крик Матери, злой, отчаянный, прервал песню и заставил проснуться.

2.

Голова болела, трещала, как старые доски, лишая покоя. Дивосил схватился за лоб и замер в страхе. Он горел. А в горло словно насыпали игл. Только этого не хватало! Не помогли обереги. А может, хворь давно проникла внутрь и выжидала нужного мига? О боги, боги, за что же вы так?…

В корчме пахло мёдом, печёным мясом и хлебом. Оно и немудрено – за столом расселись витязи. Корчмарь ходил довольный и потирал руки. На радостях он угостил Дивосила яйцами и репой. И даже не обратил внимания, что гость пошатывался. Это хорошо, иначе – быть беде: разрастётся тревога по двору и тогда хворь схватит кого-то ещё. Ненасытная, мерзкая, выпивающая силы.

Дивосил жевал и думал: что он мог сделать без трав? Сплести заговор, прогнать жар и кое-как добраться до Хортыни. Сильно ли он поможет Пугачу? Вряд ли. И хворь принесёт не абы куда, а в город, к княжне, если та жива и здорова. Нет, нельзя ехать дальше.

А витязи спорили, да всё сильнее и жарче, глядишь – подерутся. Сквозь жгучий туман и слабость Дивосил слышал обрывки и удивлялся. Нет, не с друг другом они ругались, а с одним человеком, что не был воином, но путешествовал с мечом и, по его же словам, многое повидал. Человек этот кутался в громадный тёмный плащ с меховым воротом и вкрадчивым голосом вещал о другом боге, светлом, словно Хорс, но едином и презирающим духов.

– Да как же это, – один из воинов не выдержал – вскочил на ноги и навис над чужеземцем, – собственный род предать?! Чуров бросить?!

Корчмарь замер. Витязи с одобрением взглянули на своего собрата.

– Все роды едины, – пожал плечами тот. – И люди все от одного корня идут.

Это возмутило воинов, но бросаться толпой, да ещё на безумца, они не стали – лишь выволокли из-за стола со смешками:

– Вот пусть твой бог тебе набивает живот!

Дивосил поманил его к себе. Не столько из любопытства, сколько из жалости. Не хотелось, чтобы человек, путь и глупый, оказался на морозе без пищи. Незнакомец присел рядом и одёрнул плащ. Отдалённо он напоминал коршуна: крючковатый нос, впалые щёки и прищуренный взгляд. И глаза – недобрые, колючие, похожие на медово-полынный отвар: вроде нужный, полезный, а вроде и горький до зубного скрежета.

– Меня зовут Бажен, – заговорил он. – И теперь я вижу, что тот, кто указал мне дорогу сюда, сделал это не зря.

– Ты о чём? – Дивосил сглотнул и ощутил, как волны жара накатывают с новой силой. Пришлось ущипнуть себя за ладонь.

– Ты одержим злом, – покачал головой Бажен. – Оно въелось в твои кости и губит душу. Мне велели ступать в эту сторону… Нет, не так: в эти земли. Понимаешь, – он нагнулся и всмотрелся в лицо Дивосила, – сердце моего наставника обливалось кровью, когда он узнал, что вы позволяете злым духам повелевать собой и ставите их выше всего.

Бажен понёс какую-то чушь, где смешалось всё – от князя Мирояра до Марьи, которая «стала ещё одним корнем мрака и пустоты». Дивосил успел пожелать о своём выборе – он собирался доесть и отправиться в постель, подальше от этого безумца и его рассуждений, но его дёрнули за руку и заставили сесть обратно.

Бажен зашептал странные слова. Было в них что-то знакомое и одновременно чужое, будто птичий клёкот смешивался с ударами тяжёлого молота. Он разобрал лишь «сядут одесную его и скажут… nie ulękniesz, ani zarazy, co idzie w mroku, ni moru, co niszczy w południe3».

Дивосилу казалось, что голова разорвётся. Жар окутал тело, на ладонях выступили капли пота – и стало холодно. Мороз пробрался под кожу и выедал всё живое, требуя ещё тепла. Он кашлял, надеясь вытащить хворь, – и мысленно просил Мокошь о заступничестве. Жаль, богиня не отзывалась, да и куда ей, ткущей Матери, смотреть за одной-единственной нитью.

Шёпот Бажена накладывался поверх жара. Неведомая сила теснила хворь. Её потоки то становились жидким железом, то превращались в россыпь шипов. Дивосил не сразу понял, что чужестранец выдавливал духа, гнал его злыми словами, смешивая неведомое и ясное, а ещё он использовал собственную душу. Не скидывал хворь на вещь, не пытался спрятать её в землю, а принимал в себя и раздавливал по капле.

Бажен тоже вспотел. Багряные глаза выпучились и полезли на лоб. Но самым удивительным было то, что у него получилось – жар спадал, туман в голове рассеивался, а к телу возвращалась жизнь.

И чем больше, тем сильнее проступало недоумение. С чего бы незнакомцу идти на подобную жертву ради Дивосила? Где был его разум? Отчего он играл с хворью так, уже встречался с ней?

– Ты, – он сглотнул, – кто ты такой?

Бажен тяжело вздохнул и произнёс:

– Всего лишь божий слуга.

– Чей? – Дивосил прищурился. – Чьему богу ты служишь?

– Единому, – отрезал Бажен и тут же продолжил: – О, я знаю, что у тебя много вопросов, но не лучше ли теперь отдохнуть? Мы оба перенесли нелёгкое испытание.

Стыд когтями впился в душу. Точно! Чужеземец помог Дивосилу, прогнал хворь, рискуя собственной жизнью, а он вместо того, чтобы отблагодарить, заподозрил Бажена невесть в чём. Выглядело гадко, ощущалось ещё хуже. К счастью, тот ничуть не смутился – напротив, расплылся в улыбке.

– Я не напрашиваюсь, – продолжил Бажен. – У меня есть кров, хотя я боюсь, что злой дух вернётся. Любят они, знаешь, – он замер и посмотрел Дивосилу в глаза. – О, тебя они определённо любят.

– С чего бы? – он коснулся обережной вышивке и призвал на помощь Мокошь-Мать. – Я умею защищаться.

Травами, заговорами, снадобьями – всем, чем приходилось ранее. Правда, на неведомую хворь он управу пока не нашёл.

– От силы одного рода нужна сила другая, – при этих словах Бажен помрачнел. – Истинная. Истинного бога, понимаешь? Единого.

Мысли зашевелились в голове, да столько, что та разболелась опять. Дивосил был благодарен Бажену, но не понимал и половины. Не был ли тот в самом деле полоумным? Может, боги отняли у этого витязя разум, но даровали силу? Ворожбу? Или его вынудили пройти через какой-нибудь чародейский обряд, отчего Бажен сошёл с ума.

– Я не понимаю тебя, – пришлось честно признаться. – Но всегда рад тебе. Мы можем поговорить, – Дивосил закашлялся. В груди полыхнула боль и сразу погасла, позволяя понять: хворь над ним всё ещё властна.

– Boże chroń nas4, – прошептал Бажен.

Неясный, шипящий язык, который напоминал путаные речи степняков, пугал и отталкивал, но выбора не оставалось. Чужемезец мог помочь, научить прогонять зло другими заговорами.

– Ты можешь остаться у меня до вечера, – предложил Дивосил. – Я хотел бы узнать побольше о словах, которые ты используешь против хвори.

– О, – усмехнулся Бажен, – эти слова могут спасти многих. Потому-то я и еду к вашему князю. Он должен понять, понимаешь? – он заговорил так горячо и быстро, словно дело было важное и незамедлительное.

Дивосил слушал про далёкие земли, что стелились между степями, с другой стороны княжества, про веру, которая снизошла на народ и позволила им увидеть истинный свет, про тьму, чьи семена прорастали в их княжестве из-за жадности и беспощадности богов. И чем пламеннее лились слова Бажена, тем сильнее он понимал: Пугач вместе с дружиной погонит этого безумца подальше, а то и вовсе опозорит, наказав раздеться и пробежаться по улицам Гданеца голышом.

Возможно, Бажен и впрямь верил в своего бога, был ему предан, так, как Пугач – Тёмной Матери, и уж что-что, а это – не его вина, но прийти к чужакам, сунуть нос в их уклад – всё равно что напороться на меч или гору стрел. Либо засмеют, либо убьют, иного не дано.

Когда Бажен закончил, Дивосил попросил у корчмаря немного бересты и писало. Тот здорово удивился, но не стал перечить. И правильно – на ссору сил не хватило бы. Другое дело – спасти жизнь безумцу, который сам не понимает, что лезет в пасть зверю.

Борясь с тяжестью и усталостью, Дивосил схватился за писало и начал выводить буквы, тщательно, виток за витком, чтобы Пугач понял его настойчивость:

«Брате, этот человек спас мне жизнь и прогнал лютую хворь, что чуть не отправила меня к чурам. Возможно, у него есть сила, способная спасти народ. Впрочем, в этом я могу ошибаться, но, прошу, не губи ему жизнь. Во имя Мокоши-Матери!»

3.

К позднему вечеру гульбище стихло. Чтобы не ночевать посреди большака, народ пополз в сторону Гданеца и остановился в ближайших деревнях. Дербнику не хотелось заворачивать за тын, да только выхода не было. В конце концов, не покосят же их всех?

Хоть деревня и пустая почти, полуразрушенная. Где крыша покосилась, где окна забили досками, а где от избы остался только сруб или – груда щепок. Те немногие дома, что уцелели, охотно принимали путников, надеясь на щедрую плату и долгий разговор.

Они со Зденкой еле нашли место в сенях, забившись в самый угол, между мужиками, что продолжали провожать погибших, разливая брагу. Подрумянившиеся, весёлые, с грязными бородами и измазанными грязью кожухами, те рассказывали о последних слухах, да всё больше о девках дивной красы.

Дербник лишь качал головой и устало вздыхал. Вот уж тёмный народ, глупый, не видевший красоты Гданеца и боярышень. Что там какая-то мавка или крылатая берегиня!

– Поймать бы её, – мечтательно вздохнул чумазый… судя по всему, купец, малый, беднее столичных. – А там и дело сделается, а!

– А ты вона чо сделай, – заговорщицки заговорил другой, – возьми бабью рубаху, которая кровью измазана, вымани из пруда – да накинь! И твоя будет!

– Ты чего?! – возмутился первый. – Берегиню – и в дом? Оно-то, конечно, к радости, да только сёстры-то её проклянут, воем затянут назад! Не, брате, то гиблое дело! Среди живых жену искать надо.

Живые, мёртвые, чистые и нечистые… Всё шло кругом и лишало покоя. Дербник с рыком вскочил и выбежал во двор, растолкав мужичьё. Тьфу! Только и думают о том, как бы умыкнуть девку покраше да получше. Гадость.

А снаружи луна – зимняя, волчья, злая – отражалась на снегу и отгоняла мрак. Сугробы сияли, словно иноземные ткани, легчайшие, тонкие и завораживающие. Казалось, коснёшься – и распадутся, упорхнут стаей мелких птиц в далёкие края. Это сияние напоминало Дербнику о Марье.

Кто бы мог подумать, что у ясной княжны окажется несгибаемая воля? Он-то, глупец, всё не верил, думал – повернут, не доехав до соседней волости, а ведь вышло иначе. И где теперь Марья? Где чародей? Уж не он ли наслал мор и отдал витязей в руки злой Мораны? Не оттого ли они пропали? Эх, знать бы наверняка!

Дербник прошёлся по двору. Снег захрустел под ногами. Кони, стоявшие неподалёку, оживились. Вот ведь забота – жевать сено и ждать, пока тебя оседлают. Без воли, зато и жизнь проще, яснее. А в людской всё туманно, болотно: идёшь по зову сердца – и проваливаешься на дно.

Он хотел было дотронуться до лошадиной морды, но замер. Невесть почему снег в двух локтях от Дербника начал таять с журчанием. Кони встревожились и хотели заржать, да только налетевший ветер связал их рты.

А вода свивалась в круг, лужу с целый колодец и переливалась смольно-синим. Он положил руку на меч и сглотнул. Хорошо, что хватило воли остаться на месте и подождать. Мало ли какое чудище пытается пробраться из глубин земли?

Маленькие волны разбивались о сугробы и перекатывались. Лошади забили копытами, да только Стрибожьи слуги закричали сильнее, не позволяя тем прерывать что-то. Обряд? Проклятье? Пробуждение?

Наконец, из водных глубин показалась русалка, бледная, с впалыми щеками, кудрями ниже пояса и в промокшей рубахе. Нечисть нечистью, да только очи – о, ради этих очей сгинул бы не один витязь! – пылали жаром, просили подойти и протянуть руку. Вот уж действительно – неземная краса!

Дева вод глянула на Дербника. Губы её зашевелились – и в тот же миг в голове зазвенело, забили водяные струи, что превращались в слова:

– Велесов слуга, твоя дорога лежит во мрак, но мрак не хочет брать тебя живым. Не ищи путей, которыми ходит Мать, не ходи за Её детьми, не касайся сокровищ, что тебе не принадлежат.

Внутри всё забурлило, нагреваясь. Дербника скрутило от боли, будто кто-то чужой сжимал и разжимал кости. Он закашлялся, ловя ртом прохладный воздух. А русалка лишь издала смешок и исчезла. Застыл и водяной круг. Чутьё подсказывало, что он попросту покроется коркой льда, а наутро мужики будут гадать, отчего среди двора иноземное чудо, что некоторые зовут стеклом. Только настоящее, зимнее и хрупкое.

Дербник осел на сугроб. Перед его глазами всё ещё находилось жуткое лицо девы вод. Показалось ли ему, что русалка была уставшей? Вряд ли – ведь всякая нечисть спала и не могла пробудиться аж до Лельника, а тут будто выдернул сам Водяной или кто постарше. А может, то был морок? Не решил ли кто подшутить над ним?

О, сколько дум! Дербник взял в ладонь горсть снежинок и протёр лоб. Не бывает зимой русалок, но до чего же дивной она казалась! Значит, надо идти к ведуну и с него спрашивать. Мало ли, вдруг проклятая земля насмехается, пытаясь погубить живых витязей?

Он встал и отправился назад. Стрибожьи слуги отпустили перепуганных лошадей, и те подрагивали от ли от холода, то ли от страха. А в сенях мужики спали, напившись хмельного варева. В стороне ворочалась Зденка, сжимая в руках налучье. Это правильно. Среди чужаков нельзя расставаться с оружием.

Дербник прилёг сбоку. Сено зашуршало. Кто-то из мужиков выругался и отвернулся, не желая выныривать из сна. Сова изо всех сил стиснула налучье и прошептала:

– Не позволю. Дербник… любимый!

Дремоту, что тихонько прокрадывалась в разум, вмиг снесло. Он широко открыл глаза и глянул на Зденку. Уж не решила ли она пошутить? Станется ведь с такой! Но нет – её ресницы были опущены, да и плечи оставались расслабленными. Дербник прислушался к дыханию: замедленное. Всё-таки спала.

Неужели Зденка… О нет, не могло такого быть, они ведь брат и сестра. Он помнил птичник, игрища, вылазки с княжеской дружиной и послания, которые надо было донести на крыльях. Зденка при нём купалась, ничуть не стесняясь, когда не оставалось другого выхода, подстригала косу или заплетала абы как – и никогда, никогда не пыталась показать что-то иное. Как вот Марья, у которой взмах руки мог указывать на надежду, робкую, противоречащую всему, но имеющую право на существование.

В сенях было холодновато и сыро. Мужики храпели, Зденка посапывала. Дербник жевал соломинку и не знал, что думать и как поступать. Понимала ли она собственных чувств? Вряд ли – ведь Сову всегда направляла злоба, порой почти детская и странная, граничащая с обидой на неизвестно что. Точнее, теперь-то ясно: глядела то на Марью, то на себя – и рычала. Потому что не княжна, не в рубахах с сияющими каменьями. Да Дербник даже представить её такую не мог! Это всё равно что Пугача в бабью одежду вырядить!

Уж тут не до слов русалки. А может, как раз Зденка и постаралась? Не зря она пытается отговорить его, почти кричит: «Не ищи княжну!» Ещё и увязалась за ними, чтобы следить, просыпаться и видеть, что они ни на шаг не сблизились или выскакивать прямо посредине, грозя пальцем, мол, нельзя, вы чего. Неудивительно, что не признавалась! Он-то, глупец, думал, будто Зденку Пугач надоумил, а оказалось… Ох, лучше бы это был Пугач!

Дербник прилёг на сено и повернулся спиной к Сове. Это её «Любимый!» стояло в ушах и вызывало нехорошее, колючее чувство. Страх. Желание сбежать и больше никогда не смотреть в глаза. Найти Марью и посвататься, прилюдно, чтобы видели все и знали: вот его выбор, другого не будет. И пусть Зденка смотрит, пусть её ломает пополам от боли, такую злую, неприветливую и лживую, пусть корчится.

«С такими думами дорога тебе именно что во мрак», – усмехнулся Дербник.

Он будет искать Марью и однажды отыщет, а там – хоть весь мир проваливайся!