Читать книгу Клятва и клёкот. Часть 2 - Диана Чайковская - Страница 4

III.

Принятие

1.

Бажен отправился дальше, оставив Дивосилу вырезанный крест, «лик Спасителя-мученика», как сказал напоследок. Мол, спустился один-единственный в нижний мир, принял на себя всё зло и очистил проклятые души. Врал, скорее всего – чуры-то остались, да и победить Морану никто не мог, иначе бы миропорядок рухнул.

Зато на душе полегчало. Хворь отступила после долгого сна. Расплатившись с корчмарём, он поздоровался с Зорькой и запрыгнул в седло. Жаль её, конечно, да что поделать – не идти же пешком по морозу, оставив лошадь в тепле.

Они понеслись по большаку, мимо снежных покрывал и дальних ледяных горок, в которых угадывались крыши изб. Дивосил оставил крест в котомке, что висела у седла, и сам думал: мог ли Бажен понять что-то не так? Он ведь выглядел безумцем и говорил путано, странно. Витязи прогнали его, посчитав неразумным, но ведь сила, сила-то какая!

Наверное, ему осчастливилось увидеть Мокошь-Мать, которая спускалась к своей сестре, или богиню Ладу, что шла будить Лелю, и от этого яркого, сияющего зрелища разум Бажена повредился, а тело впитало искорки сил, исходивших от богинь. Не зря ведь говорилось, что «познавший высших непременно сойдёт с ума, если не будет готов». Даже волхвы обращались к богам через варева, огонь и всякую ворожбу – и то некоторые со временем теряли голову. А тут – простой человек, иноземец, витязь.

Но почему именно крест? Вот ведь загадка! Две палки, наложенные друг на друга, не были похожи ни на человека, ни на зверя. Не было там и резов, по которым всякий человек мог понять, что перед ним – не простая вещь, а часть ворожбы.

Мороз щекотал, забирался под кожу, сперва легонько покалывал, а через лучину разошёлся вовсю. И Стрибожьи слуги налетели, закрывая дорогу. Зорька заржала, встав на дыбы, Дивосил сжался и попытался осмотреться. Пропали белоснежные грибы-избушки, по полям и большаку отплясывали злые духи. Они кричали, кололись, щекотали и морозили, пытаясь выпить все силы до последней капли, вместе с душой.

Сбоку мелькнул едва видимый костерок. Надежда или ловушка? Ай, нет времени думать! Он направил лошадь к огню, вымаливая у богов хоть крупицу удачи. О, Мокошь-Мать, лишь бы не морок! Дивосил будет рад любым людям, живым и тёплым.

Волна ветра ощутимо хлестанула по щеке. Уши ныли, кобылица недовольно ржала, пятясь подальше. Больно, жутко, гадко. Приходилось сжимать бёдра и направлять лошадь вопреки её воли – туда, в рой режущих снежинок и холода. Выхода не оставалось – костерок еле-еле проглядывался сквозь метель.

Их несло то в одну сторону, то в другую. Дивосил, словно слепой, цеплялся за молитву богам и едва шевелил губами, нашептывая защитный заговор. Не помогла ворожба Любомилы – видать, схлынула после хвори. А может, лишь благодаря ей и оберегам он всё ещё не упал в сугроб, а лошадь ступала дальше, пробиваясь через вой и острые когти духов, что тянулись из самого сердца бури.

В какой-то миг костерок и вовсе исчез. Растворился за белой пеленой, оставив после себя неизвестность и скорую погибель. Дивосил почувствовал тонкое лезвие серпа у шеи и, отчаявшись, криво, косо, повторил заплетающимся языком слова Бажена:

– Nie ulękniesz, ani zarazy, – он запнулся и напряг разум, вспоминая обрывки звенящих слов. К удивлению, вспомнил и продолжил, выдавливая каждое: – co idzie w mroku, ni moru, co niszczy w południe…

Лезвие пропало. Словно рука, которая держала его, обожглась о чужую ворожбу. И правильно, так ей и надо. Пусть грызёт деревья, мёрзлую землю и бродит подальше от всего живого.

Облегчение падало на плечи постепенно, по капле, пока Дивосил приближался к костру и вглядывался в сидевших вокруг него людей. Они не были похожи на охотников, скорее купцы, судя по набитым сумам и меховым кожухам. И пара витязей с мечами наперевес. Последние как раз насторожились, завидев Дивосила. Оно и понятно: бледный, холодный, перепуганный, да ещё и из метели вышел. Ну точно нежить!

– Береги вас Перун, – поздоровался он.

Воины мигом обнажили мечи и встали, окружив его Дивосил устало вздохнул, спрыгнул на сугроб и протянул руку к лезвию.

– Дай доказать, – прошептал, – моя кровь человеческая и сам я человек.

Витязь держал его на расстоянии клинка, но позволил порезать ладонь о самый край. Боль кольнула тело, на коже выступили алые капли. Он остался доволен: теперь-то чужаки примут и позволят отогреться.

Что и произошло. Узнав, что он не нежить, воины пригласили Дивосила к огню и предложили угоститься жаренной курятиной и мёдом. Живот противно зарычал, давая красноречивый ответ.

– Меня называют Лыком, – начал было первый купец, – дорога зимой долгая, через костры и посёлки, оттого мы едем вместе.

– Меня кличут Дивосилом, – честно признался он. – Я еду из Гданеца в Хортынь.

Незнакомцы переглянулись. В воздухе повис немой вопрос, но объясняться Дивосил не пожелал. Мало ли – может, среди чужаков затесался чародейский прихвостень? А может, узнав про его связь с Пугачом, они захотят собственных выгод.

– Нам по пути, – задумчиво сказал Лыко.

– Должно быть человек, который отправил тебя в такой путь, желал твоей смерти, – хмыкнул второй. – Я Остромир. Мы с Лыком из одного рода, хоть и стоим вдали от друг друга.

– Я могу не спрашивать, – спокойно отозвался Дивосил. – Вы вправе не называться.

В глубинке, за пределами Гданеца, верили, будто чужак способен навести порчу или проклясть целый род, особенно, если он появился невесть откуда, да ещё в недоброе время – из осеннего леса, в ночь на Купалу, посреди пшеничного поля в жару, подобно полуднице, или из-под снежной завесы.

Дивосила не обижало их недоверие – напротив: он был благодарен за то, что подпустили к костру и дали поесть, хотя могли бы просто убить и оставить посреди большака.

– Тот человек, – он запнулся, задумавшись, как бы получше описать Пугача, – действительно жесток. Для него будто не существует человеческих жизней. Будто они, понимаете, не так важны, как его служба.

Наверное, преклоняться перед Тёмной Матерью и впрямь было нелегко. Морана требовала от Пугача жестокости, хитрости, проворства – и всё ради того, чтобы спокойно шёл её тропами и оставался живым. Остановишься, смалодушничаешь, покажешься мягкосердечным – умрёшь.

– А, знавали таких, – махнул рукой Остромир. – Вечно пытаются выслужиться перед воеводой и попасть на глаза князю. А много ли нынче от князя зависит, а?

Лыко одёрнул его – испугался, что сболтнёт лишнего. Дивосил кивнул и добавил:

– Мало кто может одолеть морозы и Смерть. Даже князь не сильнее богов.

Сказал – а сам удивился. Как сильно он верил в Мирояра, когда приехал из Ржевицы! И где теперь та вера? Сгинула после бойни, с лёгкой руки Пугача. А может, и раньше. Князь не вступился, когда его бросили в поруб, не остановил Совет, за которым стояли Огнебужские – ничего он не делал, а просто выжидал из собственного страха. Хорош ли такой правитель? Вряд ли, да только другого не сыскать.

Дивосил рассматривал Лыка и Остромира и радовался за них. Разрумянившиеся, сытые, они очищали русые бороды от жира и шутили друг над другом. Витязи выбрасывали кости в снег и ухмылялись. Хорошо, когда люди веселились посреди зимы, и не за тыном, а тут, в пути. Наверное, Морана в ярости, да только ничего не сделает.

Дивосил украдкой достал из своей котомки деревянный крестик и, перекинув через узелок верёвки, прикрепил к оберегу. Теперь точно не совладает! Не коснётся её серп человеческой шеи. И слова Бажена, хоть и непонятные, помогали. Возможно, молитвы иноземца справились бы даже с хворью.

– Чегой-то у тебя? – Лыко заприметил оберег и, прищурившись, всмотрелся в плетение. – О, как! Брате, а он ведь из знающих!

– Знающих? – переспросил Дивосил.

– Только не отнекивайся, – тот цокнул языком. – В этих землях мало кто носит крест. Князь, конечно, прогнал иноверцев с позором, но княгиня-то, – Лыко перешёл на шёпот. – Жаловала она их, вот. Оттого её наши боги и покарали.

– Я немногое знаю, – пришлось признаться. – И не понимаю, если по-честному. Этот оберег мне оставил старый друг, но он мало что говорил.

Дивосил не сразу понял, что навлёк на себя ещё больше подозрений. Лыко и Остромир ничего не ответили, зато красноречиво переглянулись и продолжили догрызать кости. Скорее всего, они знали, о чём шла речь, но вот беда – он вынырнул из метели, едва доказал, что человек, истинных намерений не раскрывал, а тут ещё и крестик. О боги, его знакомцы были вправе подозревать неладное! Уж лучше бы помалкивал.

– Что говорил-то? – спросил витязь, с интересом уставившись на Дивосила.

И он начал рассказывать. Про хворь, Сварожин Яр и Бажена-иноземца. В конце концов, хуже уже не будет.

2.

Неясная тревога разбудила её. Как будто небо разорвалось пополам молнией. Марья вырвалась из сна и села в постели. Всё ещё мёртвые земли и тишина. Гнетущая, злая. Такая обычно прятала неподалёку змею или врага. Тени, завидев её, растворились, хотя никуда не исчезли – сторожили незаметно, стелясь цепными псами у ног или стражей вдоль стен.

Марья оглядела руки, рубаху, выбившиеся из косы пряди – вроде цела. Только в голове сумрак, переливы мглистого и червонного – тягучей тьмы и силы, не её, чародейской. Лихослав поделился, желая спасти от зла. Да, то было истинное зло, со звериной личиной, не знавшее ничего человеческого. Марья не заметила, как оно проникло в голову, начало потихоньку подменять её думы своими, направлять в иное русло и закрывать то, что могло спасти.

Осталось ли это чудовище внутри или исчезло? Она не знала. Но оставаться в княжестве Смерти не следовало – мало ли, что ещё в душу заберётся? И так уже ходила бледная да испуганная. Надо бы найти Лихослава, поблагодарить да расспросить. А ещё поесть. Тут тоже без чародея никак. Не обращаться же к теням самой! Одной лишь Моране известно, что у них на уме и есть ли вообще тот ум.

Марья вышла из опочевальни и побрела по лестнице. Резы, украшавшие ступени, дрожали и переливались золотистой рекой. Разгадывать их не было сил – позже. Сперва передохнуть, пройтись хотя бы по терему, заглянуть в подклеть, если позволит эта чернь – а дальше уже думать.

Над витой лестницей висели оленьи рога и змеиные шкуры, самые разные – от тонких, точно лента, до толстенных и громадных, с воинов кулак. Питомцы? Добыча? Кто его разберёт! Морана не посвящала людей в свои тайны. Марья даже не знала, её ли это терем – может, остался после какого-нибудь существа, которому не повезло оставаться живым среди мёртвых. Как тому же Лихославу.

За лестницей тянулись другие опочевальни, закрытые, да не на замок, а на заклятия – яркое плетение пересекало каждую дверь. Лишь тени могли проходить через них. Томился ли там кто – Марья не знала. Проверить не помешало бы.

– Ау! – изо всех сил закричала она. – Ау! Лихослав! Чародей!

Ответа не было. Не слышал? Ой вряд ли. Сколько раз появлялся из ниоткуда, а тут вдруг молчал! Она нахмурилась и позвала ещё раз:

– Лихослав! Где ты, проклятый?!

Тени заколыхались вдоль стен. Уж эти-то наверняка знали, куда делся чародей, но говорить не спешили. Марья вздохнула и собрала всё своё мужество. Придётся-таки заговорить с нежитью, а после и вовсе довериться.

– Ну, чего смотрите? – обратилась она к ним. – Если знаете, где он, то покажите. Или мне целый век меж вас колобродить?

Прислужники Мораны указали ей на порог, за которым прятались сени. Марья покачала головой и пошла к выходу. Вопреки всем законам, писаным и неписаным, больше всего света было именно здесь, где кончался терем и начинался двор. На полу клубилось золотистое пламя, то расстилаясь покрывалом, то забиваясь в углы.

Оно позволило пройти Марье и остановило теней, что шли за спиной. Они замерли, затем зашептались на неясном языке и принялись потихоньку расползаться за пределами сеней. Боялись, видать. Разная природа была у солнечного огня и мрака, который был вынужден оставаться в доме. Интересно, почему? Что ответила бы Морана? «Не твоё дело, людская княжна!» Или…

Ай, чего морочить голову? Марья минула двор и приблизилась к краю леса. Вечно осенний, выжатый, вынужденный умирать целую вечность. И как тут, спрашивается, найти Перуново дерево? Издевалась богиня, не иначе.

Она тяжело вздохнула: загадка не давала покоя. Ещё и чародей пропал. Не во дворе же затаился!

– Лихослав! – крикнула Марья в надежде, что он не успел уйти далеко.

Тишина. Только едва-едва зашелестела прелая листва. Вот, княжна, ходи да ищи ветер в поле. А всё почему? Потому что не сиделось под крылом отца! Испугалась, что от земель ничего не останется, глупая.

Марья ступила на тропку, что вилась меж деревьев, и решительно зашагала вперёд. За спиной со скрипом сомкнулись смольные ветви. Тонкие верхушки вытянулись аж до самого неба, оставив ей крохотный серый кусок – чтобы не спотыкалась. А кусты, словно в насмешку, дёргали за верхнюю рубаху, пытаясь выдрать хоть немного. И хохотали, хрипло так, недобро, как вороны во время пира.

Странно ей было и зло. Вспоминался весь проделанный путь. Сколько сил выпила езда в седле! До сих пор спина болела, а кости нехорошо хрустели. Уж после такого подвига боги должны были наградить её, дать мира и покоя. И без кучи смертей! О, Марья хорошо запомнила груды тел и дым, что шёл от деревень. Неужели нельзя было иначе?

– Лихослав! – она повторила с раздражением. – Если слышишь, то появись, чтоб тебя!

Сколько ещё придётся бегать и искать невесть что?! Успокаивать сердце надеждами, кормить обещаниями, что осталось немного потерпеть – и всё сладится, будет лучше, чем прежде.

Марья топнула ногой от досады и заплакала. Переживая за княжество, за людей, она пересилила саму себя. А та бойня переломала сердце, показав, что не стоило бежать и пытаться. Кто его знает, может, земель и вовсе уже нет? Время-то текло иначе, чем на живой земле.

Озноб прошёлся по коже, заставил её вздрогнуть и вспомнить, как медово жилось в детстве. Тогда ещё отец поддерживал шаткий мир, принимал у себя гостей от соседних княжеств и советовал Марье присматриваться к молодым княжичам и выбирать жениха порумянее, «чтобы был добрым витязем, плечистым, крепким, точно скала». Только такой мог защитить земли и обратить врагов в бегство.

– Тятя, я ведь тоже могу возглавить княжество, – предположила когда-то маленькая Марья. – Обязательно ли мне разувать кого-то?

– Ах, девочка, – покачал головой отец, – ежели тебя оставить одну, то дворяне силком за своего выдадут. Или Совет. Лишь могучий воин или чародей может им сопротивляться.

Марья не была ни воином, ни чародеем – к обоим ремёслам не лежала душа. Что уж таить нечисть в омуте, она и брать на свои плечи целое княжество не сильно хотела! Или нет?

Она остановилась. Тропка завела её так далеко, что исчез бледный свет – лишь его проблески прорывались сквозь высушенные, точно чучела, кроны. Чародея здесь не было. И никого, кроме Марьи.

Злая тишина давила на уши, усиливала тревогу, заставляя вслушиваться в трепет собственного сердца. Отчего ей вдруг вспомнилось детство? Да, она не желала быть княгиней – по крайней мере, тогда. Знала, что соседи могут пойти войной в любой миг, станет голодно, бедно, а злая чернь во всём обвинит их род и скинет, растерзав князя. За цветущие земли, полные могучих воев, и переживать нечего. Хочешь – правь сама, хочешь – дели власть с мужем.

Марья усмехнулась: ей нравились эти думы. Что, если вернуться в Гданец с Лихославом и использовать чародея заместо щита? Она даст кров, сытую жизнь, он же посеет страх. Ни один боярин не посмотрит криво на княжну, что водится с таким могучим человеком (а человеком ли?).

Марья настолько утонула в мыслях, что перестала замечать, как исчезли следы света, а земля – зашевелилась, выплёвывая наружу оковы из теней. Паучьим плетением они обвивали тело княжны, впитывались в кожу и шептали на разные голоса. Первозданная сила, что пряталась на глубине её сердце, вторила им и из ведомой превращалась в ведущую – ту, которую будут слышать и слушать.

Марья плавала в мечтах, видя, как становится гордой, несгибаемой княгиней, идёт по головам бояр, а живых держит за горло, чтобы не вздумали пошевелиться и сломить её. Ах, она ведь так долго взывала к старшим! И что получила? Ничего! Ей помог, разве что, истрёпанный, бедный перевёртыш – а могла бы приехать в это поганое Черногорье вместе с советниками и поговорить с чародеем через ведунью! Уж кто-кто, а Любомила сторговалась бы как следует. Глядишь – и воины выжили б.

Всё могло быть, да только Марью бросили одну – и вот она стоит посреди леса, кличет Лихослава, не знает, куда поворачивать. А может, и чародей оставил её и отправился к живым. Никого не было. Кроме хозяйки этих земель.

«Ты должна познать Мать», - вспомнились слова Лихослава.

В самом деле, что ей ещё оставалось? Только Морана могла дать силу и свободу, выпустить из чащи, переправить в Гданец. Воины почитали Перуна, своего заступника, купцы – Велеса, иные же – Тёмную или Светлую Матерь, Морану-Смерть или Мокошь-Прядильщицу.

– Ты есть всё, - тихо сказала Марья и сразу же поморщилась, почувствовав боль в груди. Мгла заполняла её, проникая в самые дальние уголки души, перекраивала их, да так тонко, что она едва чувствовала перемены. – И я принимаю Тебя и Твою волю.

Мгла служила тканью, на которой Мокошь выводила стежки. Она могла создавать из неё свет, солнечный и лунный, деревья, людей, зверей, птиц, реки – всё, что пело и дышало жизнью.

Но сперва был лишь мрак, из которого вышли боги. И эта первобытная сила вонзилась внутрь Марьи, чтобы сломать её и одновременно сделать сильнее, как того требовала Тёмная Мать.

3.

Поток ледяной воды вырвал Лихослава из медового сна. Он резко раскрыл глаза и уставился на небесную синеву, с правого края которой виднелся Хорсов плащ. А на землю падали лучи Дажьбога, бледные и едва тёплые. Но куда больше удивил мужик, стоявший с ведром воды наперевес.

Лихослав осмотрелся: покосившаяся изба, старый хлев с курами и стогом сена. На нём-то он и лежал. Вокруг бегали дети – пара девочек с тонкими косицами да мальчонка в поношенной рубахе. Сам мужик тоже выглядел небогато, разве что поверх грубой мешковины висела гривна5.

– Ты чей будешь? – хмуро спросил мужик, расправляя плечи, широкие, крепкие. Кулаки у него тоже были под стать.

Он вздохнул и принялся отвечать, медленно, подбирая каждое слово:

– Мой род давно сгинув. Я всего лишь хожу по земле да смотрю на люд.

– И как, – хмыкнул мужик, – насмотрелся?

– Извини, – пожал плечами Лихослав. – Я не хотев обижать тебя. Сам не знаю, как занесло сюда. Помню вечор, – он запнулся, вспоминая, как назывались хмельные да разгульные места, – в корчме. И девок.

– Э, да кто же пьёт посреди седмицы? – покачал головой мужик. – Видать, вечер у тебя был славный! Я, к слову, Милонег, из рода кузнецов.

– Славко, – соврал мгновенно. – В моём роду любили заниматься травами.

Он поднялся и сразу поморщился. До чего же занемела спина! И в ногах совсем не было силы. А может, земля его не принимала. – всё-таки чародей-предатель. Только как так вышло, что Лихослав покинул Мать и очутился среди живых? Понять бы!

Милонег пригласил его в дом и наказал жене подавать на стол. Должно быть, слова про корчму и хмель всё прояснили. Дети тоже забежали в горницу и принялись просить у матери мёда и молока, на что та шикала, мол, не при гостях же! А хозяин лишь довольно усмехался и поглаживал пышную бороду.

Вскоре на столе появились пшеничная каша да мочёные яблоки. Лихослав услышал запах и осознал, насколько был голоден. О, будь благословенна пища, дар матери-сырой-земли! Он охотно принял угощение и принялся есть. Хозяйка тем временем принесла ещё и кваса, чтобы «прояснилось в больной головушке». Переживала, ишь ты!

Он жевал и думал о гневе богов. Мокошь наверняка увидела его нить на полотне. И зоркий глаз Перуна заметил чародея. Возможно, ещё не решили или выжидали. Как бы там ни было, Мать не станет его спасать, уж тем более от сестры. Поговорить, что ли? Сходить к капищу, поклониться и расспросить. Но тогда жизнь Лихослава точно оборвётся.

«Разве то погано? – рассуждал он. – В тебе была непривычно довгая жизнь… Долгая, да. И с долгами».

– А ты зачем в столицу-то приехал? – продолжил Милонег. – У нас купцы словно повредились головой: на один день несутся за детинец, а на другой из страху носа не кажут.

Так его занесло в Гданец? Ох и любят же боги шутить!

– И чего? – поинтересовался Лихослав. – Разве у вас не настал мир?

– Э, такой мир хуже войны, – проворчал тот и, оглядевшись по сторонам, перешёл на шёпот: – Князь наш совсем взбесился. Говорят, из-за пропавшей дочки начал людские жертвы богам приносить, мол, верните кровинушку, иначе всех перережу. Во как! А советники его стращают похлеще чародейских прихвостней. Кто чего не так скажет – сразу в поруб!

Взошли семена – ничего не скажешь. Вот тебе и скорый мир. Лихослав запивал кашу квасом, наслаждаясь запахом хмеля. Еда и сытость соединяли его с землёй и людьми, не позволяли оторваться и улететь в думы о Моране. Если он здесь – значит, зачем-то нужен, а зачем – поймёт сам.

– Потому ты ушёл со службы? – Лихослав указал на гривну. Всё-таки не было для витязей дела милее ратного. Это не изменилось даже спустя триста лет. Или сколько там уже минуло? Нет, лучше не представлять, а то снова голова пойдёт кругом.

– Когда-нибудь поведаю, – отмахнулся Милонег. – Не держись наш князь за ворожбу… Ай! – он отвернулся к приоткрытому окну.

Солнце катилось, точно громадный блин посреди ярмарочного полотна, только необычного, голубого. На нём выступали пушистые облака, что едва прикрывали Хорса и наливались золотом. Внизу же серебрились крыши изб и улицы с протоптанными дорогами. Снег не переставал хрустеть, да и гул за широким тыном не стихал. Хорошо хоть рядом с лучиной посадили – мокрые пряди быстро сохли, а тело согревалось.

Лихослав рассказывал Милонегу про травы, стараясь не казаться слишком знающим – а сам думал: куда податься? Уж не в княжеский ли терем? Примут его там, голубчика, далеко не с радостью, если вспомнить, почему разгорелась война. А может, люди изменились? Всё-таки триста лет, мир! Он-то выберется даже из поруба. Чары при нём, волчья шкура – тоже, если Велес собственными руками её не сдерёт.

За тыном раздались шаги, и много, будто целая дружина подходила к избе. Милонег тяжело вздохнул, дети замерли. Лихослав заглянул в приоткрытую створку и ахнул: несколько витязей с мечами и налучьями стучали в дверь.

– Спрячься в клеть, может, – начала было его жена, но тот так грозно посмотрел на неё, что стало ясно: скрываться не станет.

– Открывай, собака! – раздалось с улицы.

– Открой, – спокойно повторил Милонег; затем он повернулся к Лихославу и тихо заговорил: – Ты гость и можешь уйти в любой миг. Лучшего теперь не сыщешь, уж прости, что выпроваживаю так скоро.

Лихослав ничего не ответил – лишь остался на месте в ожидании. Интересно, чем провинился витязь? Не стал подчиняться князю или?…

А ещё он заметил, что лучина потихоньку догорала, новую ещё не воткнули в светец и мрак расползался по стенам, выплетал паучьи сети, создавая коконы с силой, едва осязаемой, но знакомой. Лихослав знал, что будет дальше, и его это очень забавило. Всё-таки не зря он оказался именно здесь!

Княжеские витязи прошли через сени в горницу и замерли у порога, рассматривая Милонега и его, «дорогого гостя».

– Чародейским прихвостням не место в Гданеце! – громогласно произнёс воин, стоявший впереди всех. Стало быть, десятник или кто он у них там? Как вожак у волков, иными словами.

– А чародеям? – весело спросил Лихослав и прошептал заклятье.

Витязи тревожно переглянулись, а затем решили схватить обоих, да только ничего у них не вышло – стены горницы превратились в одну сплошную жижу, из которой выглядывали звериные лапы. Эти-то лапы их и схватили, кого за руки-ноги, кого за горло. Дети замерли от страха, Милонего с удивлением осмотрел Лихослава. Казалось, глаза его вот-вот выпадут и покатятся по полу.

– Я не соврал тебе, – начал он. – Меня можно звать и Славкой, и Лихославом Проклятым. Ты добрый человек и дал мне пищу, за это я помогу тебе.

– Вр-рёшь, с-собак-ка, – задыхаясь, выдавил витязь.

Тут Лихослав не выдержал и захохотал, звучно, весело и зло. Надо же – впервые за долгое время он столкнулся с неверием.

– Чары никогда не врут, – произнёс сквозь смех. – Если хотите, я пойду с вами и сам предстану перед князем. В обмен на Милонега и его род, конечно.

Это была огромная уступка, не столько ради хозяина дома, сколько для забавы. Вернётся в княжеский терем с дружиной, как пленник – а после станет гостем или сбежит. После всего, что было три века назад!

Старший витязь понял, что сила не на их стороне, и едва заметно кивнул. Мгла мигом растаяла, а за ней оказались простые деревянные стены. Не веря своему счастью, воины принялись ощупывать их. Кашляли они жутко, кого-то аж стошнило.

Лихослав усмехнулся и, пожав плечами, вышел во двор. Следом потянулись воины, испуганные и осознавшие собственную беспомощность. И хорошо, пусть боятся. То ли ещё будет, а! Всё-таки не зря Мать отправила его в Гданец, ой не зря.