Читать книгу Клятва и клёкот. Часть 2 - Диана Чайковская - Страница 5

. Пробуждение

растворится в зелени шёпот волн и заставит боль изнутри молчать, пусть сто раз над ней разнесётся вой, но не дрогнет вышитая печать, лесом льдов обняв чёрный лик огня, сделав жизнь мертвее всех звёзд и лун.

слишком поздно будет себя менять, если впустишь в сердце седую мглу.

Из авторского стихотворения

1.

Они возвращались в Хортынь без лишних разговоров. Дербник сторонился Зденки, заговаривая то с купцами, то с витязями. Стоило ей подъехать поближе – уводил коня или доставал яблоко и надкусывал – показывал, мол, не видишь, ем. А меж тем она замечала, как Сокол зыркает исподлобья, разглядывает, а потом поёживается и отводит взгляд. Как будто укусил кто!

Зденке и сама было бы рада впиться в чужое горло – уж слишком крепко засела обида. Чем она не угодила Дербнику? Отчего он отмалчивался и боялся приблизиться? Может, догадался-таки? Да нет, не могло того быть! Сколько вёсен вместе – и ничего, даже мысли не промелькнуло. Бревноголовый же.

Зденка погладила гриву Груши и устало вздохнула. Беспокоился Дербник не о ней и даже не о княжестве. Все его мысли занимала одна-единственная молодица, пропавшая без вести. Признавать это было тяжело, больно и грустно. Но она раз за разом проводила лезвием по сердцу, будто наслаждаясь.

Иной раз глянешь на Дербника, кудрявого, статного, с бородой, подстриженной на скорую руку – и душа затрепещет, попросил быть рядом, и неважно, что получается больнее. В одиночестве ещё хуже.

Впереди вытягивались горы, становясь всё крупнее, грознее и чернее. Они состояли из острых выступов и заканчивались шипами, что впивались в облака. У подножья рваными кусками стелился снег. Хорошо хоть метели не было – не пускали скалы Стрибожьих слуг, да и Морана, говорят, по этой земле ступала неохотно и поскальзывалась на каждом шагу.

Зденка вспоминала зиму в Гданеце: как лепили комья снега, проваливались в сугробы по самую макушку, подкладывали в сапоги куски овчины, чтобы не заледенели ноги… О, какое то было время! Страшное и весёлое. Холод пробирал до костей – сбитень согревал. А однажды им пришлось соскребать кору, чтобы было чем черпать похлёбку, сваренную наспех. Тогда буря застала их на большаке. Еле спаслись, спрятавшись у перелеска!

Жаль, что Дербник смотрел на Марью, так, как никогда – на Зденку. Она бы многое отдала за этот взгляд – хоть тул с налучьем, хоть жизнь. Лишь бы по своей воле, а не привороженный или хмельной.

– Ты нынче уж больно хмурый, – решила обратиться сама, спокойно и будто бы небрежно. – Не захворал ли?

Дербник качнул головой, прикусил губу и, наконец, ответил:

– Сама знаешь, почему моё сердце беспокойно. Не ковыряй рану, и без того болит.

Зденка поморщилась и отвернулась. Как мечом по сердцу! У неё тоже и болит, и ноет, да так, что выть порой хочется. Того и гляди – не сипухой обернётся, а волком. А Дербник тем временем отшучивался, мол, влюбился в девку из Гданеца, да жаль, пришлось покинуть. А ведь любить обещал до погибели, пока нить не оборвётся!

– Велика беда! – засмеялся витязь, сопровождавший купцов. – Любовь может быть одна, а полюбовниц – как звёзд на небе. Не помирать же от тоски из-за одной девки! Да и где она, эта лебедица твоя? Далече – отсюда и не увидать.

– Не могу я, – отрезал он. – Обет дал, понимаешь? Словом поклялся, чарами. Так поклялся, что на других смотреть противно, аж живот выворачивает.

– Э, то тебе ещё спелых ягод не попадалось, – усмехнулся другой воин. – Девки – что волны реки: вроде переливаются по-разному, в одной Хорсово лицо, а в другой – тени Мораны, да природа у них одна, одинакова, во.

– Нет, – поспорил Дербник. – Та краше всякой, из особых вод соткана.

Витязи лишь пожали плечами, мол, чего взять с влюблённого глупца. Силком такого в мыльню не потащишь, к чужому подолу не притянешь. Хочет тосковать и ходить меж люда волком – пусть. Никто тут ему не поможет.

А Зденке от этих речей становилось хуже. Как ни пыталась вслушиваться в фырканье Груши, хруст снега под копытами лошадей, мужицкий хохот – а всё равно долетал голос Дербника. Слышала она в нём и восхищение княжной, и грусть небывалую, и мучение. Этот бревноголовый Сокол, наверное, и не представлял, насколько сильно понимала его Зденка.

– Что мужичьё немытое в любви да жалости смыслит, – бросила она, тоже как бы невзначай. – Им хмель да мёд подавай, и румяных девок побольше. Ночью зальются соловьями – а к рассвету растают навями.

Гомон прекратился. Дербник вздрогнул, точно от пощёчины. Зденка хмыкнула и наказала Груше резво побежать, минуя коней. Сердце глухо застучало, забилось тяжёлым камнем, что застрял в рёбрах и мешал свободно дышать.

– Не поминала бы ты навей, девка! – донеслось вслед. – Времечко-то тёмное, лихое, всякое может статься.

Хоть навей, хоть Марью, хоть саму Морану-Смерть. Последняя пришлась бы кстати – полоснула бы по горлу лезвием, оборвала нить, увела за собой во мрак – и всё, покой на долгие вёсны.

Груша ушла далеко, обогнав скакавших впереди витязей. Стих мужицкий смех, да и кони, казалось, замерли, оставшись за поворотом к Хортыни. Вот уже и подножие гор расстилалось чёрной смолой, присыпанной сверху серебристой россыпью. Зденка не выдержала – обернулась и не увидела ничего, кроме белёсой бури, дикой и колючей.

Стрибожьи слуги налетели на путников и отрезали их от гор и городской стены, что едва проглядывалась за полями и перелеском. Желание ринуться туда прошлось пламенем по телу, но она сдержалась – заметила, как пляшут среди выбеленных бусин мглистые тени, как шипят, обнажая клыки – и поняла: не внутрь лезть надо, а в гору, ковырять проклятые каменные глыбы и грозить им.

Зденка мигом спешилась и, одной рукой поддерживая поводья, принялась доставать стрелу из тула. Острый наконечник обжёг ладонь холодом – и пусть. Усмехнувшись, она склонилась над горой и принялась выцарапывать сталью тонкие резы по мёрзлой земле, по снегу, знак к знаку, чтобы вышло сильное, крепкое плетение.

Будь её воля, Зденка разобрала бы гору по камешкам, изрезала, дорвавшись до кровоточащей сердцевины – и вырвала её со звериным рыком. Где-то там, в метели, находился Дербник. Сокол, выбравший княжну. И ладно, не больно-то хотелось сидеть в избе да прясть рубахи! Лишь бы выжил. Не за того ухватилась лютая Морана, ой не за того!

А метель позади плясала всё ярче, громче. Зденка старалась держать себя в руках, повторяла: «Не бежать, не смотреть, не пытаться помочь стрелами». Куда ей, если витязи не сдюжат? Не-ет, она соединяла резы и кусала губы, молясь всем богам сразу. Хоть бы помогло, хоть бы сработало.

Как только закончила с кругом, гора глянула на Зденку тьмой6 очей, бледных, полных удивления и любопытства. Они отзывались на чары, опускались светлыми всполохами к пламенеющим резам и таяли, точно льдинки по весне. Но не тех, не тех звала Сова – других, что кружили метель и морозили молодцев.

– Сюда, – звала их Зденка. – Сюда, проклятые!

Её слышали, да не могли. Преграда? Чужая ворожба? Кто посмел?! Мало крови, что ли, пролилось? О, как разозлилась она на духов!

«Ради кого стараешься? – шипел изнутри голос, нехороший, гадкий. – Служки Марьиного? Он ведь даже ласково не глянет, не то что обнимет! Брось, Сипуха, брось Сокола! Не быть ему твоим!»

– Может, моим он и не будет, – грустно усмехнулась Зденка, глядя, как тени слетаются к кругу. Манила их сила, звала, как мать – неразумных детей. – Лишь бы живым был.

Клёкот снежинок смешивался с вскриками мглы. Круг звал – и тянул изнутри силы, всё светлое, что было соткано Мокошью, оставляя лишь боль и разошедшиеся швы. Ран на душе хватало, и всё Зденка латала кое-как, наспех, чтобы не кровоточило. Обещала себе однажды разобраться да посидеть с Любомилой пару вечеров, скинуть боль на осину или закопать в землю, но никак не получалось найти нужный миг. А теперь оно разорвалось и захлестнуло, волна за волной, удар за ударом – и каждый раз Зденка едва слышно хрипела.

Она обернулась, чтобы увидеть, как метель потихоньку отступала, а витязи – замёрзшие, уставшие, но живые – приходили в себя. Тут-то и поняла: всех спасла, а её саму кто спасёт? Не Дербник, не чужие витязи. Разве что боги, те самые, жестокие, что сперва покинули их народ, а после вернулись и выкосили добрую половину воинов.

На сердце стало ещё горше. Устав сдерживаться, Зденка зарыдала. Громко, надрывно, с криком, таким, что, казалось, услышали аж в нижнем мире. И тьма вопила вместе с ней, добавляя к боли – злобу. Её детям это нравилось, оттого и резы горели ярко, точно кострище в капище, и всполохи тряслись в воздухе.

Метель превратилась в мглу и кинулась в круг, желая растерзать поганую девку. И ладно. Так даже лучше. Зденка распахнула руки навстречу. Она улыбалась, готовясь принять скорую смерть, и неважно, что из самой сердцевины вихря показалось лицо княжны.

2.

Дербник замер, боясь поверить собственным глазам. У подножия горы, за сплетением рез, стояла Марья. Нет, не просто стояла, а придерживала Зденку за плечо и поглаживала по голове, точно убаюкивая. Сквозь несколько локтей доносился нежный, чуть вкрадчивый шёпот:

– Тише, Сова, тише. Погляди на бурную реку, коснись рукой, почувствуй, как замедляются волны и перестают бешено бить о берег. Дыши через раз, Сова…

Он мало что понимал – скорее всего, княжна вспоминала заговор, успокаивающий перевёртышей. Бывало такое, что захватывал кровавый хмель – и всё, сплошная пелена, а силы много, так и рвётся, выплёскивается наружу, разрывая кости. И не помнит человек ни себя, ни друзей, ни кого-либо ещё. Зденку часто заносило, особенно рядом с Дербником. Эх, глупец, знал бы, в чём дело – держался бы подальше!

Витязи сперва не признали Марью. Оно и понятно: мало кто видел княжну Моровецкую. Ещё и его пытались остановить, мол, оставь девок, не связывайся, а то мало ли – возникла чуть ли не из горы. Но Дербник никого не послушал – рванул вперёд, боясь, что Марья окажется мороком и растает через миг-другой.

Но нет – медовый шёпот становился всё громче, да и Зденка понемногу приходила в себя. Таял испуг на её лице, а появлялось – удивление. Ещё бы! Он и сам мало что понял: посреди дороги на них налетели Стрибожьи слуги, голодные, острозубые, да как принялись рвать и метать, заполоняя всю дорогу! Дербник успел смириться с погибелью, но через треть лучины метель растворилась, а впереди появилась княжна, что держала выбившуюся из сил Зденку.

Он остановил Берёзника возле Груши и спешился. На сестру-Сову Дербник глянул мельком, а вот Марья… О, Марья показалась ему великой княжной, перед которой жаждали склониться и люди, и духи. Она казалась сотканной из самоцветных каменьев: по верхней рубахе – багряной, налитой кровью – расползались золотистые нити, сплетались в дивные узоры, из-под подола выступали расписные сафьяновые сапоги, а густую косу украшали тонкие солнечные нитки с вишнёвыми капельками. Ну точно сам Хорс поцеловал!

Такой ясной и статной Дербник не видел Марью даже в Гданеце. Она же усмехнулась и сказала:

– Ну вот и свиделись, Сокол мой ясный.

– Княжна! – он поклонился. – Откуда ты?

Марья промолчала. Зденка же отстранилась от неё и начала отряхиваться. Только теперь Дербник заметил, что она сжимала в руке стрелу наконечником вниз.

– Он запер тебя в скале, да? – пробормотала Сова. – Вот ведь чародей, чтоб ему там чихалось!

– Да, – осторожно начала княжна. – Лихослав сотворил страшное лихо! А потом, – её плечи дрогнули. Дербник подорвался было, готовясь снять с себя кожух, но Марья остановила его и покачала головой. – Не надо, друже. Мне тепло. Пойдёмте лучше в город.

Ну конечно! Она ведь наверняка хотела поесть и поспать. Неизвестно, что сделал с ней проклятый чародей: держал ли без хлеба, посмеивался ли, а может, чего похуже. От этих мыслей у Дербника вскипела кровь. О, найти бы Лихослава! С каким удовольствием он покажет ему, насколько ловок и могуч сокол!

– Погоди, княжна, – Зденка прищурилась. – За спасение благодарствую, но не могла бы ты надрезать палец?

Дикое желание разорвать её прямо здесь и спросить за всё остро кольнуло грудь. Как она, простая птица, смеет сомневаться в Марье?! В той, что спасла и явилась на зов? Ярость заклокотала в горле, и Дербник открыл было рот, но княжна прервала его порыв:

– Хорошо, – и коснулась рукой наконечника стрелы. Зденка так и не спрятала её в тул. Видать, подозревала недоброе с самого начала.

На коже выступили багряные капельки. Убедившись, что перед ними человек, а не злой дух, Сова улыбнулась и забралась в седло. Дербник с радостью подхватил Марью и пустился в дорогу. Разрумянившаяся княжна с интересом глядела по сторонам и, кажется, была счастлива.

Он тоже трепетал, чувствуя, будто едет не с человеком, а с богиней Лелей, вечно молодой, ясной, хохочущей. Благодаря ей появлялись первые листочки на ветках, пробивались травинки, просыпалась Мать-сыра-земля, убаюканная завываниями Мораны.

Правда, пахло от Марьи не весной, а поздней осенью – спелыми яблоками, опалой листвой, мхом и грибами, а ладони её оставались холодными. Ну да ничего, отогреется, переждёт зиму в тепле, а весной будет как настоящая Леля. После стылых-то пещер всякому будет нелегко.

В спину били голоса зимы, злые, гадкие. Дербник чувствовал голод этих тварей. О, до чего же сильна в них жажда тёплой крови! Чуяло сердце: не поймали их – схватят других, что будут менее осторожны. Да что тут сделаешь? И так ведь всякий путник знал: если отправляться в дорогу, то только с оберегами, толстыми шкурами и свиным жиром – чтобы в пути не оголодать толком. Остальное – не его дело.

Крылья – не птичьи, иные – несли Дербника вперёд. Он горделиво расправил плечи, с трудом сдерживая весёлый смех. Давно душа так не радовалась, не пела, разрываясь от оживших надежд и предвкушения.

Марья молчала – лишь задумчиво смотрела вдаль, на заснеженные поля, что расстелились перед воротами Хортыни. Ну да ей и не нужно было говорить – Дербнику хватило одного взгляда и пары касаний, чтобы понять: княжна ему по-прежнему доверяет.

А ведь сомневался в глубине души – чуял нутром: что-то изменилось в Марье. Уж не помутилась ли умом в заточении, не утонула в отчаянии? Дербник верил в княжну, но боялся спросить, да и может ли он спрашивать? Нет-нет, лучше смотреть со стороны.

Зденка неслась сбоку, стараясь не отставать. Её подозрительность тоже смущала. Головой-то Дербник понимал: разная нечисть бродила зимой, не зная покоя. Мало ли среди неё беспокойных духов, что принимали обличье человека? Да только княжна оказалась настоящей, а Зденка всё равно косилась недобро. Из боязни ли, из неожиданного появления Марьи – непонятно.

А в Хортыни народ вовсю гулял, даром что волчье время. Всё провожали умерших да встречали долгожданный мир. Кто с покоем, кто с облегчением, кто с радостью, кто с опасением. Витязи у ворот узнали Дербника, на Марью глянули с опаской – и всё же впустили.

Едва минули посад, проехавшись по главной улице, как княжна произнесла:

– Довольно!

Он остановил Берёзника, сжав в руках поводья, и с удивлением посмотрел на Марью.