Читать книгу Михаил Врубель. Победитель демона - Дмитрий Овсянников - Страница 2

Работая над биографическим романом о Михаиле Александровиче Врубеле, я пришел к любопытному умозаключению. История жизни человека может выглядеть загадочной и странной, даже если сведений о нем достаточно и они, казалось бы, не оставляют места для домыслов и ошибок. Увы, ошибки и домыслы возникают и в истории Врубеля. Размышления о Врубеле навеяли мне следующий образ.

На берегу пруда стоял человек. Он думал о чем-то своем, рассеянно глядя в воду. Спокойная гладь отражала облик человека подобно зеркалу.

Ветер налетел внезапно. Он не был сильным – лишь слегка зашуршал листвой прибрежных ив да взъерошил волосы человека, но по воде пошла рябь. Отражение задрожало, делаясь неясным, затем рассыпалось на множество бликов.

Чуть в стороне дети, играя, бросали в пруд камни. Те, падая в воду, тревожили ее еще сильнее, а достигая неглубокого дна, поднимали ил. Буро-зеленая взвесь вытеснила с поверхности воды последние блики, и всякий намек на отражение исчез. Лишь спустя время, когда муть понемногу улеглась, а рябь от камней и ветра пошла на убыль, на воде снова показались блики – первые, несмелые осколки света. Только пристальный и внимательный взгляд мог бы угадать в них отражение человека. Поначалу оно было размытым, но чем чище и спокойнее делалась вода, тем явственнее в них угадывался человек.

Наконец вода успокоилась, и отражение снова стало подобно зеркальному.

Я начал свой рассказ с наблюдения за отражением в воде не просто так. Нечто похожее происходит и со знанием о той или иной личности, особенно личности яркой. Даже если человек находится вроде бы на виду у многих, рябь, поднятая случайным ветром капризной моды, и муть от камней – брошенных не ко времени напрасных, а порой и недобрых слов – способны изменить образ до неузнаваемости. И нередко – изуродовать то, что не было уродливым в действительности. Для этого не требуется больших усилий – достаточно заострить внимание на чем-то одном, забыв или умолчав про другое, преувеличить третье, назвать четвертое неподходящим словом… Или же просто выслушать и принять на веру лживую речь, не потрудившись хотя бы усомниться в ней. И вот вы уже представите себе совсем другого человека, так и не поняв своей ошибки, не узнав, каким он был на самом деле.

Сам Врубель рекомендовал при создании нового образа отталкиваться от той или иной приметной детали. Хотя бы от перстня на руке. Быть может, живописуя полную встреч и событий, столь необычную жизнь удивительного художника, нужно, подобно ему, отталкиваться от деталей?

Многие идут именно по этому пути, и он приводит их к одним и тем же ошибкам. После этого знание о художнике колеблется точно поверхность воды, искажая и без того зыбкие очертания.

Возможно, все дело в том, что опорной деталью они выбирают безумие Врубеля. Любой, едва услышав эту фамилию, спешит объявить художника сумасшедшим. Более того, буйным помешанным. Безумие, таким образом, становится неотъемлемым атрибутом Врубеля в глазах публики. Однако при этом забывается одно важное обстоятельство. Психическая болезнь проявилась лишь в конце жизни Врубеля, за восемь лет до его смерти, и обострялась эпизодически. За приступами болезни следовало облегчение, и художник возвращался к привычной жизни, продолжал работать. Лишь третий, самый тяжелый приступ, в ходе которого Врубель ослеп, стал для него последним. Но и ослепнув, художник мог нарисовать лошадь, если только ему удавалось не отрывать карандаш от бумаги. Своим самобытным творчеством Врубель не обязан безумию, и этот факт я полагаю бесспорным. Достаточно вспомнить слова врача-психиатра Федора Усольцева, в чьей клинике художник лечился долгое время.

«Часто приходится слышать, что творчество Врубеля – больное творчество, – писал Усольцев, вспоминая своего знаменитого пациента. – Я долго и внимательно изучал Врубеля, и я считаю, что его творчество не только вполне нормально, но так могуче и прочно, что даже ужасная болезнь не могла его разрушить. Творчество было в основе, в самой сущности его психической личности, и, дойдя до самого конца, болезнь разрушила его самого. С ним не было так, как с другими, что самые тонкие, так сказать, последние по возникновению представления – эстетические – погибают первыми; они у него погибли последними, так как были первыми. Это был настоящий творец-художник. Он знал природу, понимал ее краски и умел их передавать, но он не был рабом ее, а скорее соперником».

Кто-то обращает внимание на то, с каким увлечением Врубель изображал Демона, а отсюда – два шага до слов об одержимости мастера темными силами, о связи его с владыкой преисподней. Но и здесь приходится признать ошибку – с ничуть не меньшим усердием художник писал и многочисленных ангелов. Да и сам Врубель не раз уточнял, что его Демон – ни в коем случае не черт и не Сатана. Пожалуй, даже не только и не столько персонаж одноименной поэмы Лермонтова. Он, Демон, – нечто совершенно иное. Но кем бы ни был Демон, ему не вместить всего Врубеля.

Искусствовед Нина Дмитриева сравнивала биографию Врубеля с драмой в трех актах с прологом, назначая актами условные периоды творчества художника. Сравнение весьма интересное, однако я бы не спешил принимать его безоговорочно. Дело в том, что драма или любая другая пьеса – путь, определенный для героя драматургом. Выверенный путь из равномерных отрезков, с движением следующих событий за счет предыдущих, с заранее определенным исходом. Большой ошибкой было бы считать жизнь художника Врубеля выверенной. Так, если брать начало жизненного пути Врубеля за пролог драмы, то нельзя забывать, что он продолжался двадцать восемь лет, и его одного хватило бы на целый роман. Однако в нем недоставало самого главного – Врубель еще не стал художником.

Не стоит сравнивать жизнь Врубеля и с картиной, панно или даже триптихом – слишком уж причудливым, невыносимо пестрым вышло бы такое изображение. Ведь известно, что и сам Врубель работал во всех видах и жанрах изобразительного искусства, создавая множество самых разных произведений. Нет сомнений в том, что все творения художника невозможно гармонично уместить в одной раме. Так же и с событиями его биографии.

История жизни Врубеля хорошо известна и подробно описана, но все равно полна загадок, которые нельзя объяснять, ссылаясь на одно лишь состояние психического здоровья. Так с чем же лучше сравнить ее?

Обратив внимание на личность Врубеля, мы увидим ни на кого не похожий образ, как будто нарочно сотканный из противоречий. Постоянно живущий среди собратьев-художников, дружный со многими – и обособленный ото всех. Гордый, но не злой в речах и поступках. Внешне холодный и эгоистичный, но тонко чувствующий, способный на самую преданную любовь и дружбу. Казалось бы, слабовольный, склонный к богемной жизни – и потрясающе трудолюбивый. Одновременно открытый и отстраненный. Человек рубежа XIX и ХХ веков, почти безучастный к грядущим переменам и потрясениям, тревожившим общество с ранее невиданной силой.

Итак, жизнь Врубеля представляется мне достойным сюжетом для романа, близкого к фэнтези. Некое волшебное существо оказалось в мире людей и безвозвратно заблудилось в нем. Оно проводит жизнь в скитаниях, пытаясь отыскать себе подобных и свое собственное место в чуждом ему, но таком привлекательном мире. Или же человек, причастный к иному, волшебному измерению, пытается постичь и запечатлеть его…

Неспроста работы Врубеля перекликаются с работами современных художников, работающих в жанре фэнтези. Врубель и сам был подобен герою фэнтези или сказки. Длинной и неровной, то забавной, то печальной, одновременно трагичной и светлой.

Такой и видится мне жизнь Михаила Врубеля.

Дмитрий Овсянников